Надежда на возрождение

I

Рубеж 80-90-х гг. ознаменовался серьезными переменами в общественно-политической жизни в стране. «Перестройка» способствовала активизации поисков социальной и исторической правды. Но она же усилила поляризацию идей, мнений и оценок в подходе к общим проблемам и частным вопросам нашего прошлого и современности.

Возрос интерес к национальному, что нашло свое выражение в создании в Уральской области обществ: татарского, осетинского, украинского, еврейского, немецкого и др. Центральное место среди них, бесспорно, принадлежит «Казах тили» («Казахский язык»).

В отличие от других, это общество быстро превратилось в некое официальное образование, которое пользуется поддержкой алма-атинских и местных властей. Его особое, исключительное положение объяснялось необходимостью «укрепления» и «возрождения» казахского языка, который, как утверждает официальная пропаганда, в условиях «тоталитарного режима» претерпел многочисленные гонения и сфера распространения которого в республике резко сузилась.

Первым тревожным сигналом возможных осложнений на национально-языковой почве стало обсуждение проекта закона о языках, проходившее летом – осенью 1989 года. Рядовые граждане республики не обратили серьезного внимания на газетные публикации и теле- и радиовыступления специалистов и политиков, поскольку многих тогда больше волновали работы на дачах и подготовка к приближающейся зиме. «Сработала» и старая советская привычка отдавать решение сложных вопросов руководству, которое всегда «лучше знает, что надо делать». Лишь в отдельных трудовых коллективах (заводы «Омега», «Зенит», «Металлист») и редких статьях на страницах областной газеты «Приуралье» раздавались голоса, призывавшие при решении вопроса о языках исходить не из интересов отдельного народа и его языка, но из общих забот и проблем многонационального населения Казахстана. В частности, выдвигалось предложение признать в качестве государственного языка не только казахский, но и русский, что отвечало реальной демографической ситуации в республике в то время: казахи составляли чуть более 40% его населения, приблизительно таким же было количество русских.

Казахстан, как известно, на протяжении семидесяти лет рассматривался как своеобразная «лаборатория дружбы народов»: на его территории проживало и проживает свыше ста народов, которых, кроме всего прочего, объединял и объединяет «язык межнационального общения», каким стал для всех русский язык.

Но это обстоятельство не было принято во внимание ни Верховным Советом республики, ни ее правительством. Была разработана специальная «языковая программа», определены конкретные сроки «внедрения» государственного языка в делопроизводство, общественную и культурную жизнь Казахстана.

Всем была видна та торопливость, с какой власти стремились утвердить казахский язык в качестве государственного, без учета реального положения на местах, – на предприятиях, и в учреждениях, в системе народного образования и здравоохранения.

Н. Назарбаев заявил в одном из своих выступлений, что «любой нажим на другие нации, использование закона в целях принуждения к изучению языка не только противоправно, но и безнравственно». [1]

Но, на самом деле, все происходило именно так. Но только в «мягких» формах, когда человека или народ ставили в непривычные условия жизни. Так, в письме жителей Бударина говорилось, что местные власти закрыли русскую школу, – под предлогом «малочисленности» русского населения в поселке. [2]

В интервью «Комсомольской правде» в феврале 1994 года президент Казахстана заметил, что казахский язык в качестве государственного был введен «вовсе не по формальному признаку государственности, а прежде всего потому, что язык казахов на их родине оказался на грани исчезновения. Долг государства и наш человеческий долг – не допустить этого». [3]

В республике в начале 90-х гг. происходило то, что было характерно для всех бывших союзных республик. Началось с изменения названий местностей и населенных пунктов. Так появились на географической карте Актау, Атырау, Шымкент, Кокшетав и др. Дальше – больше. Некогда «добровольное вхождение Казахстана в Россию» моментально превратилось в акт колонизации. Сносились памятники «завоевателям» и «угнетателям». Борцы за «дружбу народов» быстро превратились в поборников «национальной идеи». Буквально на глазах происходил отказ от того, чем еще недавно гордился Казахстан.

Реализация закона о языках, однако, натолкнулась на значительные трудности, которые не преодолены и до настоящего времени. Прежде всего оказались непродуманными, утопичными сроки перевода делопроизводства на казахский язык, так как они не были подкреплены материально. Отсутствовали необходимые учебные пособия. Не была разработана методика ускоренного изучения казахского языка. Общество «Казах тили», на которое было возложено практическое проведение языковой политики в трудовых коллективах, не справилось с этой задачей. Подтвердилось старое советское правило: если хочешь провалить дело, – поручи его «общественным организациям».

«Переход жизни» на государственный язык потребовал значительных финансовых затрат, чего республика не могла себе позволить. Получилось так, что «телегу поставили впереди лошади». Некоторые руководители, понимая сложность проблемы, попытались было несколько оттянуть перевод делопроизводства на государственный язык, но натолкнулись на чисто формальные препоны: сроки его «введения» были определены в правительственных постановлениях.

Прошедший летом 1990 года пленум Уральского горкома партии отметил, что в законе о языках слабо учитывается специфика республики в целом и своеобразие отдельных регионов. В частности – Уральска. Пленум высказался за то, чтобы «русский язык… действовал у нас в городе наравне с казахским». [4]

Закон о языках наделал в республике много шума, вызвал обострение общественной ситуации, но по-настоящему пока так и не стал работать, поскольку требуется определенное «переходное» время и должны возникнуть и естественно сформироваться объективные «языковые» потребности в обществе в условиях многонационального государства.

В отличие от партноменклатуры, быстро понявшей «национальные интересы» и усвоившей «демократическую» фразеологию (особенно «успешно» в этом направлении проявил себя на рубеже десятилетий первый секретарь Приурального райкома, затем секретарь обкома компартии В. Валдин), – «простые», «рядовые» русские люди не могли и не хотели стремительно «перестраиваться». Они должны были разобраться в новых реалиях и понять, в каком государстве живут. Что для них – Родина, Отечество? Кто они – на территории суверенного Казахстана? Это не просто риторические вопросы, но будущее этих людей и их потомков.

«На чьей земле живем?» – этот вопрос, прозвучавший со страниц «Казачьего вестника» требовал искреннего ответа властей. Но не того, который дал президент республики в своем выступлении на собрании актива Казахстанской парторганизации летом 1991 года: «Мы за то, чтобы и потомки трудолюбивых казаков чувствовали себя на казахской земле, как в родном отчем доме…». [5]

Хотел или не хотел того, но Н. Назарбаев достаточно ясно дал понять, что для семиреченских и уральских казаков Казахстан не является подлинным Отечеством. Неужели он не смог предугадать, предположить того очевидного, что деление людей на представителей «коренной» и «некоренной» наций является оскорбительным для значительной части населения республики, что оно вызывало и будет вызывать недоразумения в отношениях между людьми.

В сентябре 1989 года, в период полемики по проекту закона о языках, мне приходилось говорить о том, что от «выводов, которые будут сделаны на основе широкого, надеюсь, обсуждения, в результате сопоставления разных взглядов… многое зависит в нашей жизни». [6]

К сожалению, было услышано только одно мнение.

Правда, позже в языковую политику были внесены коррективы: русский язык получил статус официального языка. Но каково его юридическое положение в республике, – до сих пор остается малопонятным и неопределенным. Но зато ясно другое: закон о языках в немалой степени способствовал эмиграции части русского населения из Казахстана и обострению положения в некоторых областях республики.

В Уральской области общеказахстанские проблемы получили свое особое выражение и потребовали неординарных решений – с учетом трагического прошлого и противоречивого настоящего.

Однако местное партийное и советское руководство в течение длительного времени пыталось сохранить неизменными социальные отношения, сложившиеся в предыдущие десятилетия, и идеологические выводы и взгляды периода «развернутого социализма». Сталкиваясь с т.н. «неформальными организациями» (термин, бывший в употреблении во второй половине 80-х гг.), оно обычно не находило разумных решений и вольно или невольно способствовало обострению обстановки в регионе.

Особенно заметно слабость и неумение властей действовать по-новому проявились в их отношениях с казачьим историко-культурным Обществом.


II

В конце 1989 – начале 1990 годов в Уральске был проведен ряд культурных мероприятий-вечеров, которые следует рассматривать как организационные собрания, посвященные созданию национальных обществ (центров). Наибольшее внимание привлек казачий вечер. Интерес к нему со стороны горожан и партноменклатуры в какой-то мере подогревался еще и тем, что подобные вечера-концерты в предыдущие годы обычно запрещались. Даже тогда, когда афиши были расклеены по улицам.

Сам факт его проведения рассматривался и оценивался многими как свидетельство серьезных общественных перемен в жизни города. Некоторые расценивали концерт-вечер как начало пересмотра традиционных советских взглядов на казачество. Для других происходившее содержало признак возвращения к «старому», дореволюционному…

Пожалуй, в наиболее сложном положении оказались партийные органы, не знавшие, как поступать в условиях «перестройки». Запретить? – но ведь меняются времена и никак нельзя отстать от духа очередной «исторической эпохи». Разрешить? – но это означает, что старая политика в отношении казачества была ошибочной.

Вечер прошел в начале января во Дворце культуры железнодорожников, расположенном на далекой окраине Уральска. Информация – минимальная. Но, тем не менее, привлек внимание сотен горожан, среди которых оказались («по долгу службы»?) и некоторые партийные руководители во главе с первым секретарем горкома В. Кондратенко.

Общий дух вечера-концерта – печальные воспоминания о прошлом казачества, попытка по-новому взглянуть на Гражданскую войну в крае как на народную трагедию и радостные ожидания «светлого будущего». Для слушателей приятной неожиданностью стало выступление инструктора обкома партии Ю. Баева, исполнившего авторские песни, в которых он обратился к местной истории сквозь призму личностной, индивидуальной драмы («Баллада о деде», «На яру» и др.):

Не избыть греха,
Если сруб – труха,
Если связки нет между стенами.
На степных ветрах
Все развеет в прах,
Но вода в ярах –
С белой пеною…

На яру на низеньком
Домик кособочится.
И водичка близенько,
Но идти не хочется…[7]

Наибольший успех выпал на долю непрофессионального ансамбля казаков Круглоозеркого, репертуар которого целиком состоял из широко известных песен («На краю Руси обширной», «За Уралом, за рекой», «Урал наш быстротечный», «В степи широкой под Иканом» и др.).

Ф. Неусыпов еще в начале века жаловался на то, что «забыты, заброшены старые песни, и новых на старый лад не слыхать. Но поэзия не умирает. Песня, нет-нет, да все же кое-где зазвучит». [8]

Члены ансамбля оказались, по существу, единственными хранителями и пропагандистами песенной казачьей традиции в крае. [9]

Но их искусство всегда находилось под запретом. Уральцы могли выступать в Москве и Ростове, но никак не в Уральске. Только однажды, в присутствии «высоких» ученых гостей из столиц, во время торжеств, посвященных 150-летию поездки А. Пушкина по местам пугачевского восстания (сентябрь 1983 года), круглоозерненцам было «дано» разрешение выступить в актовом зале местного пединститута…

Во Дворце культуры железнодорожников во время антрактов состоялся первый, предварительный неофициальный разговор о трагической судьбе уральских казаков в советское время. Он наметил лишь некоторые вопросы истории и современности края. И потому, естественно, требовал продолжения. Но уже в другой обстановке и на ином уровне.

В середине января в Доме политического просвещения группа казаков встретилась с первым секретарем горкома партии В. Кондратенко. Разговор получился больше эмоциональным, нежели содержательным. Вспомнились события Гражданской войны и коллективизации, приведшие к уничтожению казачества. Отмечалось, что забвению предаются произведения местных авторов, рассказывающие о судьбе уральцев. В потоке разнообразных проблем, которые поднимались в ходе встречи, незримо присутствовал один тревожный вопрос: а дальше что? поговорим и разойдемся? Ограничиться простой беседой с руководителями города никто не хотел.

Именно тогда было сделано, на мой взгляд, главное – выражено желание создать казачье объединение по типу национальных обществ и сформирован организационный комитет («инициативная группа»), в состав которого вошли ученые, журналисты, рабочие (Е. Коротин, Н. Щербаков, Н. Корсунов, Н. Чесноков, Т. Азовская, С. Шевченко, Б. Пышкин, В. Водолазов, А. Святынин и др.). Возглавил комитет начальник городского отдела культуры Ф. Баюканский. В его работе активное участие принимал Ю. Баев.

Уже на начальном этапе работы выяснилось, что у членов комитета существуют различные понимания программы и устава будущей организации. Название, принятое большинством («Казачье историко-культурное Общество»), некоторых (в частности В. Водолазова и А. Святынина) не удовлетворяло, так как оно, по их мнению, ограничивало сферу деятельности уральцев чисто просветительскими задачами и интересами. Они же «рвались» в «большую» политику. И общество должно было стать одним из средств в решении их эгоистичных устремлений и амбиций. Часть членов комитета (в первую очередь Ф. Баюканский) стремилась действовать неторопливо, путем бесконечных обсуждений отдельных пунктов устава, полагая, что со временем вопрос об Обществе «уйдет в песок», потеряет свою актуальность и перестанет привлекать внимание общественности города и области.

Наконец, нельзя не отметить элемент утопического, маниловского в рассуждениях отдельных членов комитета, этакого политического романтизма неофитов, убежденных в том, что все их предложения будут осуществлены «сами собой», без каких-либо усилий с их стороны и материальных и денежных затрат. Предложения порою оказывались чрезвычайно интересными и полезными (например, переиздание произведений И. Железнова или Н. Савичева, публикация словаря Н. Малечи), только неизвестно было, откуда появятся деньги, столь необходимые для осуществления всех этих «задумок». Вообще следует заметить, что Общество и позже так и не научится зарабатывать и считать деньги, и потому многие интересные предложения его членов не будут реализованы.

Члены комитета понимали, что создание казачьей организации не найдет поддержки в партийных кругах. Более того, натолкнется на их противодействие. Появление Ю. Баева на заседаниях некоторыми было встречено настороженно, как свидетельство стремления партийных властей «держать под контролем» нарождающееся Общество.

Иногда на заседания приходил зам.заведующего идеологическим отделом обкома партии П. Погодаев. Уральский казак по происхождению, правоверный «человек партии» по своим взглядам, он настойчиво стремился убедить «инициативную группу» в том, что создавать Общество вообще не следует…

– Ведь казаки воевали против Советской власти… Да и их потомков осталось не так уж много…

Некогда этот партработник закончил местный пединститут, учился у автора настоящего очерка и потому, очевидно, посчитал необходимым предупредить его как члена оргкомитета о возможных неприятностях и осложнениях в будущем…

В первом пункте устава Общества говорилось: «Уральское казачье историко-культурное общество… является самостоятельной общественной неформальной организацией, действующей в соответствии с Конституцией СССР и Казахской ССР, законодательством страны и настоящим уставом. Вся деятельность Общества направлена на вовлечение местного населения в процесс социально-экономического и духовного обновления региона».

Позднее некоторые журналисты и партийные «деятели» станут обвинять Общество в пропаганде шовинистических и сепаратистских взглядов, хотя, в действительности, устав ясно подчеркивал его интернациональный характер: «Членом Общества может стать любой гражданин, достигший 18-летнего возраста, разделяющий его цели, принимающий активное участие в работе Общества, признающий его устав и уплачивающий членские взносы».

В устав и программу был включен ряд пунктов, ставящих своей целью историческую реабилитацию Уральского казачества (подготовка к 400-летию Войска, возвращение прежних названий казачьих населенных пунктов, восстановление реальной картины Гражданской войны на Урале и т.д.). Они вызвали резкое несогласие со стороны тех, от кого зависело утверждение основных документов Общества.

Особенно решительно выступал против казачества и его организации секретарь обкома партии по идеологии Р. Суербаев, по мнению которого уральцы – это консервативная, реакционная сила, всегда выступавшая против трудового народа и потому о реабилитации его не может быть и речи. Тем более, что в прошлом казаки «притесняли» казахский народ.

Общественное мнение Уральской области противоречиво отнеслось к идее создания казачьей организации: одни – приветствовали, другие (в основном – партийные функционеры, участники Гражданской войны на стороне Советской власти, казахская часть населения) сразу же усмотрели в Обществе возможного оппозиционера, способного дестабилизировать социально-политическую обстановку в крае. Оно официально еще не существовало, но по городу поползли слухи: казаки якобы стремятся к отделению области от Казахстана и созданию некой «автономии», что формируются воинские казачьи группы и пр. Вздорность и направленность всех этих нелепиц была очевидна, но они как-то будоражили жителей, вселяя в них чувство тревоги. [10]

К началу февраля проект основных документов Общества был подготовлен. Прошли собрания на предприятиях и в учреждениях города, стали оформляться первичные организации. Пока – неофициально, поскольку Общество эще не было утверждено властями.

14 февраля в президиуме областного Совета состоялась встреча с членами «инициативной группы»: были разработаны и «согласованы» мероприятия по созданию Общества. [11]

Через 10 дней, 24 февраля, во дворце культуры машиностроителей состоялась конференция (Круг). С этой даты начинается история Уральского городского казачьего историко-культурного общества.

На конференции присутствовали зам.председателя облисполкома Н. Мордасов, секретарь горкома партии В. Кондратенко, председатель горисполкома К. Джакупов. С кратким напутствием к делегатам обратился священник – отец Владимир (Арчажников).

Ф. Баюканский выступил с отчетом о работе оргкомитета. Эмоциональное и вместе с тем взвешенное «Слово о казаках» было произнесено известным местным журналистом и краеведом Н. Чесноковым. Были утверждены после серьезного обсуждения устав и программа Общества. Избрано правление во главе с Ю. Баевым. [12] Появление последнего в качестве председателя правления Общества (атамана) было встречено некоторыми, радикально настроенными уральцами сдержанно, если не сказать – отрицательно. Но в целом эта кандидатура в тот момент устраивала многих: и партийное руководство, и членов Общества. Конечно, по разным причинам.

В своем первом интервью, отвечая на вопросы корреспондента республиканской газеты, Ю. Баев подчеркнул: «… Наша главная задача – поддержка и продолжение прогрессивных традиций казачества. Будем активно участвовать, например, в развитии и распространении казахско-русского и русско-казахского двуязычия». [13]


III

Итак, на переломе зимы-весны 1990 года в Уральске начало работать казачье Общество. Исполком городского Совета своим решением от 30 марта (№368) зарегистрировал его как общественную организацию.

Уже в первые месяцы своего существования Общество насчитывало в своих рядах более трех тысяч человек. Стали приходить многочисленные просьбы сформировать «ячейки» в населенных пунктах области, бывших станицах и хуторах. Развертывалась культурно-просвети тельская работа: местные ученые и журналисты постоянно выступали с лекциями и беседами по истории края. Выяснилось, что основная часть казаков не знает ее. Да и откуда им знать то, что в течение многих десятилетий тщательно скрывалось или фальсифицировалось?

Общество начало подготовительную работу к изданию «Словаря местного говора» Н. Малечи и очерков по истории уральского казачества. Было принято обращение к населению Оренбургской, Челябинской, Актюбинской и Гурьевской областей с призывом защищать богатство и чистоту Урала, и организован «пробег» по реке с целью изучения экологической обстановки в районах, расположенных по ее течению.

Однако практическая деятельность Общества оказалась ограниченной масштабами областного центра. Официально оно считалось (и называлось) городским Обществом, и потому не имело права проводить мероприятия за пределами Уральска. Попытка добиться согласия Исполкома облсовета (вернее – обкома партии) на создание областного Общества не увенчалась успехом. Первичные Организации в сельской местности находились под запретом.

Подобное отношение к Обществу в значительной степени объясняется позицией партийного руководства. Первый секретарь обкома партии Н. Искалиев и секретарь по идеологии Р. Суербаев по-прежнему оставались активны в своем неприятии Общества. Они не скрывали своего недовольства тем, что уральцы поддерживают тесные связи с казачьими организациями России, в первую очередь – с Оренбургом и Самарой.

Правление Общества попыталось создать казачьи хозяйства, где можно было бы применять традиционные формы организации труда, но из этой идеи ничего практического не получилось. Облсовет согласился выделить земельные участки отдельным казачьим семьям, но лишь при условии, если они поселятся в каком-либо колхозе или совхозе. Идея создания отдельного, самостоятельного казачьего хозяйства полностью отвергалась.

В городе действовали национальные кафе, ставшие своеобразными культурными центрами татар, корейцев и др. Казачье Общество первоначально как будто («как будто» – потому, что все решения «по казакам» оставались на уровне частных разговоров и согласий) получило разрешение на создание «своего» кафе, но помещение, которое должно было быть передано Обществу, трест столовых и ресторанов продал на аукционе.

Городское партийное и советское руководство, первоначально поддержавшее Общество, довольно быстро охладело к нему. Наверное, оттого, что увиделов казаках некую опасность или дополнительную сложность, способную затруднить их существование. Инициативы, исходящие от Общества, оно уже не поддерживало. Более того, местные «лидеры» в своих многочисленных речах и заявлениях старательно «переписывали» историю Приуралья.

Открещиваясь от «советских догм», идеологи новой государственности сознательно «по-новому» представляли историю Казахстана, сводя ее «к освободительным движениям коренного населения» против российской «экспансии». Один из лидеров Республиканской партии откровенно заявит, что казаки – «это орудие колонизации национальных окраин русской империи», что они – сословие, а сословий в Казахстане не должно быть. [14]

Как отмечала С. Сагнаева, «историческая фальсификация в местной прессе, некоторые некорректные высказывания в публичных выступлениях вызывают крайне негативную реакцию части русскоязычного населения». [15]

Общество возникло почти одновременно со многими казачьими союзами в стране, но общая атмосфера, в какой оно делало первые свои шаги, значительно отличалась от той, которая господствовала, например, на Дону и Кубани, в Оренбуржье и Сибири. Ему пришлось действовать в сложной обстановке межнациональных отношений. Причем оно всегда находилось «под прицелом» бдительных партийный органов и национальных обществ. Ему не прощали ни одного просчета. Каждое заявление или мероприятие казачьей организации в Уральске встречало определенную (чаще всего отрицательную) реакцию властей.

Делегация Общества приняла участие в работе Учредительного съезда (Круга) Союза казаков в Москве, в конце июня 1990 года. Выступление одного из ее членов, как и серьезные беседы в кулуарах, позволили уральцам донести до участников съезда правду о положении казачества в Кахастане, передать им чувство тревоги за его будущее. Общество получило заверение в том, что оно может всегда рассчитывать на поддержку Союза.

Местное партийное руководство болезненно реагировало на поездку в Москву и участие уральцев в деятельности Круга: стремление казаков к единению было воспринято им как подрыв идеи государственно суверенного Казахстана. Оно попыталось использовать старые «методы» политических обвинений и шантажа, но желаемого результата не добилось: скомпрометировать участников съезда не удалось.

Тем временем во взглядах и настроении некоторых членов Общества происходили серьезные, хотя и внешне малозаметные (особенно постороннему взору) изменения.

Часть казаков, недовольных культурно-просветительской работой, настаивала на изменении «курса» Общества, полагая, что основными, приоритетными в его работе должны стать политические и социальные вопросы. Наверное, в тех условиях это требование было естественным. К тому же, как заметил один из лидеров Общества, при утверждении программы и устава властями «были резко усечены» некоторые их пункты, в результате рамки организации «оказались тесными для части казаков». [16]

Радикально настроенные казаки летом 1990 года создали «Комитет возрождения», который, по позднему признанию В. Водолазова, «наделал шуму… но ничего положительного не сделал». [17]

Действительно, если оценивать реальный результат работы Комитета, то следует признать, что он лишь способствовал обострению обстановки в городе и области, оттолкнул определенную часть населения от Общества и поставил казачью организацию в сложное положение.

«Комитет возрождения» выступил с декларацией, которая ставила перед движением по преимуществу политические цели. Их не разделяли многие из проживавших на территории края.

Считаю необходимым привести текст этого документа, поскольку декларация была опубликована лишь на страницах трудно доступной сейчас областной газеты:

«Веками создавалась Россия умом, совестью и кровью лучших представителей своего народа, и всего несколько лет понадобилось троцкистско-ленинскому режиму на ее растерзание. Лучшие представители россиян уничтожались физически или изгонялись из своего Отечества. Мы, граждане Уральской области, считая себя неотъемлемой частью России и правопреемниками Уральского казачества, заявляем:

1. Геноцид Троцкого-Свердлова-Сталина-Кагановича в отношении Уральского казачества является преступлением против человечества и срока давности не имеет.

2. Требуем полной реабилитации Уральского казачества, как неотъемлемой части России, и восстановления его законных прав.

3. Россия в границах 1917 года, до октябрьского переворота, должна быть восстановлена. Выполнение этой задачи в кратчайшее время должно стать главным смыслом всех честных людей, проживающих на территории земель Уральского казачества.

4. Требуем полного восстановления границ Уральских казачьих земель и отмены актовсоюзного и республиканского правительств,как незаконных, принятых вопреки воле народа и нарушающих права человека». [18]

Декларацию подписали 17 человек. Среди них – депутат Верховного Совета Казахской ССР В. Водолазов, члены КПСС В. Дьячков, В. Калинин, А. Кунаковский, В. Солодилов и др.

Появление столь необычного в современных казахстанских условиях заявления породило буквально «обвальную» критику со стороны партийных и советских органов как в области так и в республике.

Бюро горкома партии выступило со специальным заявлением, в котором Комитет обвинялся в узурпации «права говорить от имени населения области», а декларация оценивалась как «провокационная, направленная на дестабилизацию обстановки в городе и области, подрыв дружбы и товарищества народов, населяющих наш край». [19]

Критика декларации была организована и проводилась в «лучших» традициях советского времени: «рядовые граждане» резко осудили в своих выступлениях декларацию, уже в то время, когда никто еще не был знаком с ее текстом. В типично «прокурорском» духе были выдержаны отклики М. Боголюбова, С. Данилина и др., увидевших в деятельности «комитетчиков» «провокацию», «попытку вбить клин в дружбу наших народов». Доцент пединститута С. Елеуов упрекнул одного из «подписантов» – В. Водолазова в политическом лицемерии.

Лишь через две с лишним недели после появления заявления бюро горкома партии «Приуралье» опубликовало текст декларации, сопроводив его субъективными, порой ерническими комментариями М. Никитина. Местный журналист обвинил авторов декларации в незнании истории края и непонимании нынешней политической ситуации в республике.

Появление декларации «Комитета возрождения» было воспринято в Алма-Ате как тревожный сигнал. ЦК Компартии Казахстана направил в Уральскую область доктора исторических наук А. Елагина, который признавался в республике «главным «специалистом по казачеству». В своих лекциях и беседах в «трудовых коллективах» он должен был показать «подлинную правду» о прошлом нашего края и реакционной роли казачества в истории России и Советского Союза, особенно в годы Гражданской войны. На помощь А. Елагину были «брошены» местные историки А. Белый, С. Елеуов, Г. Кушаев.

«Казахстанская правда» опубликовала большую, «дельную», по выражению Н. Назарбаева [20], статью группы авторов во главе с академиком М. Козыбаевым, в которой критически анализируются «некоторые идеи пересмотра границ республики». [21]

Корреспондент КазТАГ по Уральской области Б. Кузнецов напечатал в той же газете материал, в котором сопоставлялись позиции казачьего историко-культурного Общества и «Комитета возрождения» по основным вопросам современной политической жизни края. [22] Журналист стремился доказать, что авторы декларации, – с одной стороны, и члены Общества, – с другой, придерживаются различных взглядов.

Шум вокруг Комитета по времени совпал с обсуждением проекта Декларации о суверенитете Казахстана. Совершенно естественно, что идеи части казачества были восприняты болезненно как покушение на территориальную целостность республики.

Думается, что авторы декларации не учли разнообразия мнений русского и т.н. «русскоязычного» населения области по обсуждаемым вопросам. Принимая и разделяя критику языковой и кадровой политики в области, многие уральцы довольно иронически отнеслись к идее отделения бывших казачьих земель от Казахстана. Даже простое требование «исторической реабилизации» казачества воспринималось многими также отрицательно… Слишком глубоко сидело в людях традционно-советское, недоверчивое отношение к казакам…

…Уральский облСовет под предлогом трудностей с уборкой урожая ввел в области и городе «чрезвычайное положение», в условиях которого запрещались организация и проведение митингов, демонстраций, манифестаций и др.

25 августа председатель облисполкома В. Гартман обратился к населению города «проявить благоразумие и выдержку, способствовать сохранению в городе спокойной, деловой обстановки». [23]

Тем не менее, 27 августа по инициативе «Комитета» в Уральске прошел несанкционированный митинг, в котором приняло участие несколько тысяч человек (организаторы полагали, что около 7 тысяч). В выступлениях В. Водолазова, В. Солодилова и др. содержались резкие критические замечания по поводу отдельных статей Декларации о суверенитете Казахстана, высказывалось требование приостановить действие Закона о языках на территории области, предлагалось провести конференцию «народного фронта» и др. [24]

В ответ начальник управления юстиции облисполкома А. Выдрин угрожающе заявил, что организаторы митинга будут наказаны за нарушение законов Казахстана. [25]

Была предпринята попытка возбудить уголовное дело против ряда казаков (им грозил штраф в размере 10 тысяч рублей). Но судебный процесс не состоялся, так как в ходе его подготовки властями была допущена юридическая ошибка.

В борьбе против «Комитета» не стеснялись применять ложь, демагогию, сплетни и пр. Причем не только «рядовые граждане», но и «руководящие товарищи» и официальные органы. Особенно преуспел в такой «работе» первый секретарь обкома партии, председатель облСовета Н. Искалиев, постоянно стремившийся использовать любой повод для выступления против казачества и Общества. Думается, он просто выполнял очередное «партийное поручение».

Н. Искалиев довольно свободно манипулировал цифрами и фактами, а, уличенный в одних исторических «ошибках», легко совершал другие. Так, выступая на четвертой сессии облСовета, Н. Искалиев заявил, что «Комитет возрождения» создает военизированные формирования и проводит тренировки боевиков. [26]

Проверка, проведенная сотрудниками местного управления КГБ, показала, что эта сплетня исходила из президиума городского отделения общества «Казах тили». [27] К ее созданию и распространению «приложил руку» П. Погодаев, который, как выяснилось, плохо знал не только историю, но и географию Уральска: предложение казаков восстановить т.н. «пороховые» погреба, с которыми связаны имена Т. Шевченко, 3. Сераковского, И. Мигульского, А. Плещева и др. деятелей освободительного движения, было понято им как стремление восстанавливать «пороховые арсеналы». [28]

Сплетню подхватил доктор исторических наук М. Бесбаев, опубликовавший в «Вестнике актуальной информации» (ноябрь 1990 года) материал под названием «Правда (?) о казачестве». Таким образом, нелепая выдумка «пошла гулять» по просторам Казахстана, формируя превратное представление о положении в крае и позиции основной части казачества.

Одностороннюю информацию о казачестве (вернее ее назвать антиказачьей) местные жители получали на страницах областной газеты «Приуралье», которая, по словам одного из читателей, «скрывает от народа правду и предает анафеме инакомыслящих». [29]

В этих условиях даже традиционный торжественный акт «освящения атаманской булавы» рассматривался администрацией области как еще одно свидетельство намерения «создать военизированные формирования».

Четвертая сессия областного Совета приняла специальное постановление «О состоянии общественно-политической обстановки в области», содержавшее перечень традиционных советских мероприятий: «усилить разъяснительную работу», «изучить вопрос» и пр. Вместе с тем было высказано жесткое требование к правлению Общества: «определить свое отношение к деятельности т.н. «Комитета возрождения». [30] Депутаты облсовета обратились «к гражданам Уральской области» с предложением «поиска политических средств урегулирования напряженности в регионе». [31]

В контексте происходивших событий следует рассматривать и отстранение уральского прозаика Н. Корсунова от должности ответственного секретаря отделения Союза писателей: популярный местный автор в последнее время завоевал известность в крае и как активный участник казачьего движения, как критик партийного аппарата. По словам Н. Корсунова, решение об его освобождении было «сотворено тишком, без огласки». [32]

По свидетельству С. Сагнаевой, летом и осенью 1990 года среди лидеров «Комитета возрождения» и партийного руководства области существовало «негативное представление» друг о друге, что «способствовало усилению этноцентрических подходов». [33]

В конце августа состоялась встреча Н. Искалиева с представителями Общества, в ходе которой секретарь обкома партии стремился убедить казаков отказаться от их требований политического характера и призывал «жить дружно». Но беседа показала, что местному руководству плохо известно настроение русский (в особенности казачьей) части населения, хотя Н. Искалиев постоянно повторял, что «этот вопрос нами изучался», что следует искать решение вопроса «путем диалога». [34]

Думается, что он был прав, когда подчеркивал, что решение сложных проблем предполагает проведение «открытых дискуссии, поиски компромиссов», уважение и соблюдение законов. Беда, однако, состояла в том, что партийный функционер рассматривал свое мнение и свой подход к вопросам жизни единственно верным, а «желание единства и согласия» на языке областного руководителя означало не что иное, как требование признать его «правоту».


IV

Осенью 1990 года в жизни казачьего Общества произошли перемены, в значительной степени связанные с тем, что оно вступило в общероссийский Союз казаков.

15 июля в Уральске прошел Большой Круг, в работе которого приняло участие около 500 казаков. Он обсудил различные вопросы казачьего движения. В ходе дискуссии выяснилось, что часть членов Общества недовольна работой правления. По требованию В. Водолазова (сказанное им прозвучало как требование, а не как предложение), правление заявило о своей отставке в полном составе.

Сделав первые практического характера шаги в новом для него деле, оно вынуждено было прекратить свою работу, обвиненное к тому же в «пассивности» и «бездеятельности».

Думается, что здесь проявилась одна из характерных черт казачьего характера в целом – нетерпение, стремление как можно быстрее добиться желаемого результата.

Правление, чувствуя приближение кризиса, видело, что в его основе лежит различное понимание целей и задач Общества. Участие в работе Учредительного съезда в Москве окончательно убедило радикально настроенных казаков действовать несколько иначе: более жестко и прямолинейно, без дипломатических «вывертов».

Круг заявил о создании Союза казаков. Был утвержден новый устав и утверждена новая структура: во главе Союза встали атаман и атаманский совет. Историко-культурное Общество признавалось «структурным подразделением» новой организации. Но поскольку последняя не была зарегистрирована администрацией города, именно Общество выступало перед властями как юридически самостоятельная общественная структура, отвечающая за все то, что происходило в казачьем движении. Возникла запутанная, малопонятная рядовому члену Общества организационная ситуация.

Сложность обстановки в Обществе и вокруг него усиливалась еще и оттого, что председатель правления Ю. Баев в апреле 1990 года был избран секретарем горкома партии. В течение некоторого времени он вынужден был совмещать должности, которые по своей сути противоречили друг другу. Этим обстоятельством может быть объяснен его отказ участвовать в работе московского съезда Союза казаков. Двойственность сложившегося положения не могла устраивать ни Ю. Баева, ни членов правления, ни казаков.

Среди рядовых членов Общества все большее влияние приобретал один из «приближенных» депутата Верховного Совета Казахстана В. Водолазова, слесарь механического завода А. Качалин. Во время выборной кампании он, как «доверенное лицо», сблизился с кандидатом в депутаты и в некоторой степени способствовал его успеху.

У А. Качалина отсутствовал опыт политической и организаторской работы, но его выступления, простые и понятные по содержанию, порою чисто популистские по предлагаемым решениям, как и его социальное положение («свой брат… из трудяг, из рабочих!...») – все это помогало росту его популярности. К тому же он постоянно касался в своих речах острых вопросов жизни «рядового» жителя края и умело играл на национальных чувствах людей.

А. Качалин был избран атаманом Союза казаков. В состав атаманского совета вошли В. Курохтин, А. Сутягин и В. Меняйлов.

Первый состав правления полагал, что Общество должно постепенно находить свое место в общественной жизни города. Но многие казаки торопились и торопили события. Они хотели реальных результатов, практических дел, которые оправдывали бы существование Общества. Этот настрой почувствовали будущие лидеры.

Члены (тогда еще только предполагаемого) нового состава правления постарались еще до своего избрания показать, что они намерены заниматься решением конкретных дел, в которых была заинтересована определенная часть горожан. Такой подход проявился в участии казаков в борьбе за возвращение религиозной общине храма Христа Спасителя.

Построенный как памятник 300-летию Войска, он является одним из тех немногих сохранившихся зданий, которые украшают Уральск. «Золотая церковь», как обычно называли храм местные жители, всегда вызывала восхищение людей своими строгими формами, яркими куполами, красочными росписями и богатым иконостасом.

Храм был заложен летом 1891 года на Иканской площади, – в присутствии и при участии наследника престола, Августейшего атамана всех казачьих Войск, – будущего императора, Николая Второго. В годы Советской власти храм как культовое здание бездействовал: здесь находился краеведческий музей. В последнее время в храме был организован музей атеизма и открыт планетарий. Руководители местного Совета в конце 80-х годов намеревались использовать здание в качестве концертного зала и установить в нем орган.

В начале 90-х, ссылаясь на «общественное мнение» жителей города, убежденные в том, что Михайло-Архангельский (Старый) собор «вполне удовлетворяет прихожан» [35], президиум облисполкома своим решением от 5 апреля «счел целесообразным использование этого здания (имеется в виду храм Христа Спасителя – Н.Ф.) под музей природы родного края». [36]

Действия облСовета (а за ним, бесспорно, стоял обком партии), однако, натолкнулись на сопротивление верующих, не желавших видеть в храме очередной музей и поднявших вопрос о его передаче религиозной общине.

Впервые требование «возвращения храма» открыто прозвучало на сессии гордского Совета в выступлениях ряда депутатов в мае 1990 года. [37] Тогда «избранники народа» приняли постановление «… поручить постоянной комиссии горсовета по культуре, науке и образованию… изучить вопрос и совместно с постоянной комиссией облисполкома подготовить возможное решение с учетом мнения различных слоев населения города и области». [38]

«Казачий вестник» весной 1991 года опубликовал своеобразную хронику хождения инициаторов борьбы за возвращение храма по «коридорам власти». Она свидетельствует о том, как неохотно, лишь под давлением «ветра времени», облисполком вынужденно соглашался с просьбой прихожан, обставляя ее выполнение многочисленными условиями и оговорками.

Сначала – полный отказ прислушаться к заявлению верующих. Затем – решение создать музей, под предлогом заботы об интересах всех граждан города и области. Было понятно, что идея музея возникла лишь как отрицательная реакция на просьбу прихожан. ОблСовет был убежден, что его постановление обязательно получит поддержку населения, как бывало неоднократно по другим поводам.

Против передачи храма выступила часть казахского населения области…

Возник еще один пункт противостояния власти и народа. Неумная политика Н. Искалиева и X. Суербаева, В. Гартмана и его заместителя Н. Мордасова сделала обстановку в Уральске взрывоопасной.

Один из членов инициативной группы, ветеран Отечественной войны Н. Круглов старательно вел записи, позволяющие восстановить историю борбы за возвращение храма религиозной общине. Точнее историю хождений в течение нескольких месяцев по кабинетам чиновников, историю безответственных заявлений представителей власти и бессмысленных разговоров с начальством. Дневник Н. Круглова представляет несомненный интерес с точки зрения изучения методики и методологии советско-партийной работы. Поэтому считаю необходимым опубликовать его в том виде, в каком он был прочитан местными жителями:

3.04.90. Группа верующих подала заявление в горсовет с просьбой возвратить православным храм Христа Спасителя.

20.04.90. Направлено письмо зампредоблсовета народных депутатов Н. Мордасову. Просьба та же – возвратить храм.

25.04.90 Пригласили нас к Н. Мордасову, обком партии, каб. 112. Состоялся пустой разговор.

15.05.90 Группа верующих и настоятель отец Алексей вновь посетили Н. Мордасова. Снова – пустой разговор – «храм Уральску не нужен».

17.05.90. Через 44 дня за номером 44 получен ответ из горисполкома на 4-х страницах. Отписка. «Храм не нужен верующим».

5.06.90. Направили письмо о храме председателю облСовета Н. Искалиеву. Ответа не получили.

10.06.90. Ответ-отписка по храму зампредседателя Б. Исмагуловой.

20.06.90. Заявление по поводу волокиты с возвратом храма направлено председателю УКГБ В. Червякову, начальнику УВД области В. Шумову.

25.06.90. После долгих хождений, лишь после предупреждения о блокировании пикетами верующих здания горсовета община храма Христа Спасителя зарегистрирована горсоветом.

26.06.90. Снова заявление (вход 41-15) в горсовет о возврате храма.

20.07.90. Епископ Алма-Атинский и Казахстанский Евсей шлет верующим и председателю облисполкома В. Гартману благословение по поводу обещанного возвращения храма Христа Спасителя. Но храм не возвратили.

16.08.90. За номером 4-399 ответ В. Гартмана: возврат храма нецелесообразен. Телеграмма (срочная) президенту Н. Назарбаеву по поводу волокиты с храмом. Ответа не получили.

20.08.90. Снова письмо В. Гартману (вход. 178).

21.08.90. Е. Смирнов объявляет на паперти храма Христа Спасителя голодовку протеста против бюрократической волокиты властей.

28.08.90. По просьбе многотысячного митинга горожан Е. Смирнов прекращает голодовку.

25.08.90. Ничего не значащий ответ В. Гартмана (18-1/11) на наши заявления.

27.08.90. Брошюра Н. Искалиева «Слово к соратникам по партии». Слова: «затеяли разговор о храме Христа Спасителя, чтобы передали (?) для организации богослужения. По заключению специалистов, храм вообще не пригоден для этих целей. Что касается разговора, что храм поставлен к 300-летию казачьих войск, то, вероятно, разговор идет о дате в целом по России. В 1591 году у нас не могло быть казачьих полков». Перепутано кислое с пресным.

30.09.90. Письмо-протест направлено председателю Совмина КССР. Ответа не получили.

15.11.90. Получено, наконец, решение горисполкома (исх.1789) о регистрации Устава религиозной общины.

1.12.90. Видно, Бог улышал нашу молитву: храм Христа Спасителя возвращен общине верующих». [39]

Движение за возвращение храма верующим, т.е. за исполнение существующих законов, поразительно и одновременно показательно в том смысле, что первыми и главными нарушителями правовых норм выступали те руководители, которые должны были выполнять их. Более того, они постоянно лицемерили, обманывали людей, пытались ссылаться на мифическое «общественное мнение», которое в Уральске никто и никогда не изучал и с которым властные структуры никогда не считались. Вспомнили, что здание – памятник культуры и архитектуры республиканского значения, поэтому решение должно быть принято на уровне правительства. Посчитали необходимым отметить, что передача храма заставит (непонятно, правда, почему) горисполком заняться строительством «дополнительной развязки автобусных маршрутов». [40] Ссылались на сложности «процесса передачи», который «должен пройти ряд юридических обязательных ступеней». [41]

Центральное место и в этой «истории», бесспорно, занимал Н. Искалиев. Он формировал и проводил официальную политику в крае, но при этом всегда стремился быть в тени. Лишь в конце августа, когда ситуация вокруг храма стала приобретать непредсказуемый характер, председатель Облсовета вынужден был откровенно заявить: «…Мы все больше убеждаемся в том, что эта передача нужна лишь небольшой кучке людей, пытающихся удовлетворить свои амбициозные потребности. Только отнюдь не верующим, которые у нас, как говорится, и так не в обиде, их вполне устраивают две действующие церкви… Абсолютное большинство населения за то, что памятник архитектуры… стал музеем природы и экологии, который можно было бы использовать для воспитания истинных патриотов нашего края». [42]

Достойны иного, лучшего применения настойчивость и упрямство, с какими областное руководство защищало свою позицию, используя хорошо известные приемы демагогии (вместо доказательств), даже тогда, когда они совершенно не давали желаемых результатов.

Частично их «твердолобость» и «принципиальность» объясняется тем, что местные официальные лидеры рассматривали происходящее лишь как «предлог, используемый для мобилизации общественного мнения, прежде всего верующих, на дискредитацию партийных и советских органов». [43]

Но это совсем не так. Церковная община, используя свои законные права, просто хотела возвратить храм. А если власти дискредитировали себя в глазах уральцев, то это – лишь результат их неуемной деятельности. Архиепископ Алма-Атинский и Казахстанский обратился к верующим с просьбой отказаться от использования «крайних мер». Одновременно он высказал пожелание, чтобы его обращение было опубликовано в местной прессе, но власти не разрешили сделать этого. Слова увещевания не дошли до людей, задержанные местными властями. [44]

ОблСовет спешил с практическим осуществлением своего «музейного» решения. Он стремился «застолбить» свои владения, не считаясь с мнением верующих. 23 августа в здании храма был открыт музей природы Приуралья.

Экспозиции производили на немногочисленных посетителей впечатление чего-то жалкого и убогого, не дающего сколько-нибудь полного и верного представления о богатом и разнообразном животном и растительном мире нашего края. Все делалось второпях, поспешно, без четко разработанного плана. «Засохший ковыль», «высохшее сено», «задрапированные синей тканью стены храма», «полусумрачная теснота» экспонатов – таков общий, безрадостный вывод, сделанный местной журналистской после посещения нового музея. [45]

По мнению одного из авторов, храм был превращен «в обыкновенный сарай, где как попало расположили засохшую траву и вырубленные в лесу деревья». [46]

В условиях резкого противостояния властей и верующих, за несколько дней до открытия музея, член казачьего Общества (и одновременно «инициативной группы») объявил голодовку, расположившись на паперти храма. В своем обращении к горожанам Е. Смирнов, 35-летний техник-строитель, заявил, что он протестует против:

1. обюрократившегося президиума облсовета,

2. волокитчиков горисполкома,

3. прославившего себя лжецом предгорсовета Мулдашева. [47]

Обстановка в Уральске в конце августа становилась все более напряженной. Не прекращавшийся в течение недели митинг постоянно собирал около храма десятки людей, как поддерживавших требования голодающего, так и выступавших против подобного метода борьбы за свои права.

В спорах, регулярно возникавших в толпе, звучали одни и те же доводы, как правило, чисто эмоционального характера. К сожалению, еще и еще раз подтвердилась краеведческая «малограмотность» большинства уральцев: никто не мог что-либо доказать оппоненту, так как просто не был знаком с прошлым края и историей храма. Причем, как заметил народный депутат Казахстана ССР П. Своик, «немудрая политика» уральских руководителей превратила вопрос о храме в «национальный», а «идеологи» так и не нашли аргументов, которые могли бы успокоить людей. [48]

Первый секретарь горкома партии В. Джунусов признал, что местные власти «…расписались в полном неумении вести диалог и выслушивать мнение, отличное от своего собственного». [49]

В поддержку требования о передаче храма было собрано свыше 6 тысяч подписей. [50]

5 сентября сессия городского Совета подтвердила принятое ранее решение о передаче храма церковной общине. [51]

После прекращения голодовки Е. Смирнова возобновились переговоры между администрацией области и церковной общиной. Они шли медленно, так как советское руководство выдвинуло ряд требований-условий, которые ограничивали права верующих и деятельность храма. В частности, службу разрешалось проводить в определенные дни, храм должен был быть открыт для посещения всеми желающими как памятник архитектуры и пр.

Впрочем, через некоторое время эти условия не стали соблюдаться.

Местные власти, думается, не сделали серьезных выводов из факта противостояния верующих и администрации. Они всегда останутся убежденным в том, что их действия были справедливыми, а борьба вокруг храма объясняется лишь неким «поветрием».

Бывший зав. идеологическим отделом обкома партии П. Погодаев и через два года будет по-прежнему говорить о «моде на передачу храмов», проявившуюся в начале 90-х годов: «…казаки решили использовать ее в своих амбициозных целях, чтобы все видели, кто первыи встал на защиту храма». [52]

Он так и не поверил в то, что никаких других желаний, кроме одного – восстановить историческую справедливость – у членов казачьего Общества не было.


V

Общество, принимая активное участие в борьбе за возвращение храма верующим, одновременно попыталось поставить вопрос о другом городском здании, тесно связанном с историей уральского казачества. Речь идет о т.н. «атаманском доме» (или «дворце»), в котором в годы Советской власти сначала располагалась воинская часть, а затем – Дворец пионеров. В последние годы несколько его комнат были отданы литературному музею.

Построенный в 20-е годы прошлого столетия, «атаманский дом» уже давно нуждался в капитальном ремонте и основательной реставрации как памятник архитектуры. Восстановительные работы были начаты в середине 80-х. Но, как часто бывало в подобных случаях, дело двигалось вперед крайне медленно, так как у Министерства культуры Казахстана и местной администрации не оказалось средств.

Историческая ценность «атаманского дома» в значительной степени определялась еще и тем, что здесь в разное время останавливались в качестве гостей Войска В. Даль, А. Пушкин, В. Жуковский и Л. Толстой, (в литературном музее была оформлена специальная экспозиция, рассказывающая о пребывании писателей в Уральске и их местном окружении).

«Дворец» видел наследников престола – будущих Александра II и Николая II.

Музейные работники Е. Хорош и Н. Комарова сумели отыскать в оренбургском архиве полное описание здания и находившейся в нем «мебели», относящееся к 30-м годам прошлого века, что позволило бы восстановить интерьер «дома». [53]

Но из плана реставрации «атаманского дома» ничего не получилось. Работы были практически прекращены, и к началу 90-х годов здание по-прежнему имело вид «графских развалин», но только в центре города. «Дворец» оказался не нужен ни республиканским, ни местным властям.

К тому же в условиях суверенного Казахстана уже никто не хотел проявлять заботы об «иностранных» писателях и памятнике казачьей истории. Здание было обречено на уничтожение.

Доценты местного пединститута Е. Коротин и Н. Щербанов на одном из заседаний правления Общества выступили с предложением об участии казаков в реставрации «дворца», где могли бы позже располагаться, помимо литературного музея, национальные культурные центры, не имевшие своего постоянного местопребывания. В первую очередь, в осуществлении предложения было заинтересовано правление казачьего Общества: дело в том, что его постоянно «переселяли» из Дома политпросвета во Дворец завода машиностроителей и т.д., пока полностью не отказали в помещении.

Общество поддержало ученых. Но оно никогда не располагало теми большими средствами, которые были нужны для восстановления «атаманского дома». К тому же некоторые из казаков полагали, что реставрацию здания обязаны осуществить местные власти, после чего передать общественным организациям и движениям города.

Но у городского и областного Советов имелись на этот счет свои соображения, объясняемые и отсутствием средств на реставрацию, и нежеланием удовлетворить просьбу Общества.

В конце концов все завершилось буднично просто и традиционно: «дворец» был передан областному управлению внутренних дел, и здесь после ремонта здания расположился госпиталь.

О прошлом напоминает лишь небольшая мемориальная доска, сообщающая, что здесь некогда останавливались русские писатели. Конечно, о реставрации помещения и восстановлении интерьера уже никто не думал…

Так исчез с карты города еще один памятник казачьей старины, как некогда исчезли «Красные ворота» и скульптурные фигуры уральцев с багром и пикой на фронтоне Коммерческого банка (в советские годы – облСовет), многочисленные церкви и могилы писателей-казаков И. Железнова и Н. Савичева, названия десятков улиц и площадей. И многое-многое другое…

Выше упоминался словарь местного диалекта, составленный Н. Малечей. Правление Общества попыталось привлечь внимание общественности и властей к этому уникальному труду, содержащему свыше 25 тысяч статей: группа энтузиастов обратилась со специальным письмом к 27-му съезду КПСС, поставила вопрос об издании словаря перед ЦК Компартии Казахсана, имела беседу с первым секретарем обкома партии Н. Искалиевым и т.д. Издательство «Наука» дало согласие выпустить словарь в пяти томах… при условии финансирования издания. [54]

Выступая на семинаре журналистов Казахстана, проведенном в июле 1990 года в Уральске, Н. Чесноков сказал, что «помимо казахской культуры на земле Казахстана существуют другие культуры, в том числе и русская». [55]

К сожалению, практика свидетельствует о том, что русская культура и наука привлекают (надеюсь, пока!) слабое внимание властей.

Пример со словарем Н. Малечи в этом отношении показателен.

Казачье Общество не располагает необходимыми для его издания финансовыми средствами. Местные власти также не находят их. Словарь до сих пор хранится «за семью печатями», на кафедре русского языка местного пединститута. Надежд на его издание становится все меньше и меньше.

* * *

Таким образом, уже первые шаги Общества, направленные на возрождение казачества и его традиций, привлекли внимание и получили поддержку со стороны значительной части местного русского населения, но одновременно натолкнулись на противодействие со стороны властей, первоначально настроенных доброжелательно в отношении казачьей организации, но затем увидевших в нем некую непонятную и непредсказуемую в своем проявлении силу.

Положение Общества осложнялось еще и оттого, что казахские движения и союзы болезненно реагировали на его создание, так как для них казачество в исторической памяти постоянно и односторонне связывалось только с трагическими, трудными событиями социальной борьбы и национального гнета.


Примечания

1. «Казахстанская правда», 1990, 23 мая.

2. «Яицкая воля», 1990, ноябрь.

3. «Комсомольская правда», 1994, 9 февраля.

4. «Приуралье», 1990, 6 сентября.

5. «Казачий вестник», 1991, декабрь, Уральск.

6. «Приуралье», 1989, 9 сентября.

7. См. «Молодая гвардия-87». Поэтический сборник – М., 1988, с. 93.

8. «Уральский листок», 1912, 6 января.

9. См. Коротин Е., Щуров В. Не один казак гулял. Фольклорный ансамбль уральских казаков – Уральск, 1991.

10. «Приуралье», 1990, 6 февраля.

11. «Приуралье», 1990, 15 февраля.

12. «Приуралье», 1990, 28 февраля.

13. «Казахстанская правда», 1990, 28 февраля.

14. «Надежда», 1992, 22 мая, Уральск.

15. Сагнаева С. Состояние и перспективы развития межнациональных отношений в городе Уральске Казахской ССР (лето 1990 года) – М., 1991, с.10.

16. «Казачий вестник», 1991, сентябрь, Уральск.

17. «Надежда», 1993, 19 июня, Уральск.

18. «Приуралье», 1990, 21 августа.

19. «Приуралье», 1990, 4 августа.

20. «Казахстанская правда», 1990, 22 августа.

21. «Казахстанская правда», 1990, 30 июня.

22. «Казахстанская правда», 1990, 2 сентября.

23. «Приуралье», 1990, 25 августа.

24. «Приуралье», 1990, 7 сентября.

25. «Приуралье», 1990, 13 сентября.

26. «Приуралье», 1990, 11 сентября.

27. «Пульс», 1991, 20 января, Уральск.

28. «Огни Приуралья», 1990, 29 сентября, Уральск.

29. «Огни Приуралья», 1990, 20 октября.

30. «Приуралье», 1990, 8 сентября.

31. «Приуралье», 1990, 12 сентября.

32. «Огни Приуралья», 1990, 10 ноября, Уральск.

33. Сагнаева С. Состояние и перспективы развития межнациональных отношений в городе Уральске Казахской ССР (лето 1990 года) – М., 1991, с.16.

34. «Приуралье», 1990, 29 августа.

35. «Приуралье», 1990, 27 июля.

36. «Приуралье», 1990, 21 июня.

37. «Приуралье», 1990, 30 мая.

38. Там же.

39. «Казачий вестник», 1991, март, Уральск.

40. «Приуралье», 1990, 27 июня.

41. «Приуралье», 1990, 4 сентября.

42. «Приуралье», 1990, 22 августа.

43. «Приуралье», 1990, 7 сентября.

44. «Комсомольская правда», 1990, 24 октября.

45. «Огни Приуралья», 1990, 8 сентября, Уральск.

46. «Надежда», 1992, 16 мая, Уральск.

47. «Яицкая воля», 1990, ноябрь.

48. «Приуралье», 1990, 11 сентября.

49. «Казачий вестник», 1991, июнь, Уральск.

50. «Казахстанская правда», 1990, 24 августа.

51. «Приуралье», 1990, 8 сентября.

52. «Надежда», 1992, 25 апреля, Уральск.

53. «Приуралье», 1988, 3 июля.

54. «Приуралье», 1990, 10 апреля.

55. «Огни Приуралья», 1990, 4 августа.

Обсудить в форуме


Автор:  Николай Иванович Фокин
Источник:  Фокин Н.И. Финал трагедии. Уральские казаки в XX веке – М.: Издательство "Аким", 1996 г.

Возврат к списку