Яик перед бурей

Своему дорогому учителю
Владимиру Алексеевичу Голобуцкому
посвящаю

Автор



Яик ты наш, Яикушка,
Яик, – сын Горынович!
Про тебя ли, про Яикушку,
Идет слава добрая.
Про тебя ли, про Горыныча,
Идет речь хорошая?


ВОЛЬНОЕ КАЗАЧЕСТВО И САМОДЕРЖАВИЕ


Шли годы, в бурном потоке чередовались столетия, к жизни пробуждались новые земли и края. Только бескрайние степи вдоль Яика-реки [1] продолжали спать беспробудным сном. Редко какая-нибудь орда, кочевавшая в поисках новых пастбищ и водопоев, нарушала привычный покой «Горыныча». Затем орда бесследно исчезала, и снова воцарялась тишина…

И вдруг Яик словно ожил… Примерно в конце XV – начале XVI в. на его пустынных берегах сначала робко, а затем все более уверенно начали оседать первые поселенцы. Это был беглый люд, стекавшийся сюда из ближних и более отдаленных мест Русского государства: кабальные холопы, посадские жители, работники – словом, все те, кто жаждал воли, искал освобождения от ненавистного крепостнического ярма.

Нелегко пришлось первым обитателям далекого и дикого края. Опасности подстерегали их на каждом шагу. И все же широкие, привольные степи да неукротимая река неудержимо манили к себе.

Поселившись на Яике (так же как на Дону или Тереке), беглые стали считать себя вольными людьми – казаками.

«В прошлых давних годах, – рассказывали о своем происхождении яицкие казаки, прибывшие в Москву «по войсковому делу» в 1721 г., – прадеды и деды… то есть первыя яицкия казаки, пришли и заселились здесь, на Яике-реке… собравшись русские с Дону и из ыных городов, а татара из Крыму и с Кубани и из других магометанских народов», причем от начала «их заселения или, паче, на Яик-реку приходу ныне будет гораздо более, двухсот лет», а «первых яицких казаков на Яик-реку приход и заселение было в самые те времена, когда… Тамерлан [2] разные области разорял» [3].

В невероятно трудных условиях казаки стали основывать станицы, строить хутора, прокладывать дороги в степи. Они начали заниматься рыболовством, соледобычей, охотой, скотоводством, а местами, где можно было, земледелием. И все это, не выпуская из рук саблю или ружье. Чтобы успешнее обороняться от посягательств врагов, казаки сначала объединялись в десятки и сотни, из которых с течением времени образовались целые Войска.

Для обсуждения общественных своих нужд, для выбора предводителей – атаманов или старшин, решения неотложных вопросов, для вершения суда казаки сходились на Круг. Так сложился постепенно своеобразный общественно-политический строй казацких общин, войск, или «республик». Этот строй покоился на решительном отрицании крепостничества, на признании равных прав всех казаков в отношении пользования Войсковыми угодьями – землей, водой, лесами, пастбищами. Каждый казак имел право явиться в Круг, принимать участие в обсуждении дел, в выборах атаманов. На эти явно демократические черты в общественной организации казачества обратили внимание уже многие современники в XVII-XVIII вв. Некоторые из них не без известного восхищения отмечали, что казаки «управлялись всегда выбранными из них самих войсковыми Атаманами и старшинами, решая при том важные свои дела общим в Кругу всех казаков приговором»; другие подчеркивали, что устройство казаков «республиканское» [4]. Особенно привлекало народные массы в казачьих землях на Дону, Яике, Тереке, Запорожской Сечи полное отсутствие ненавистных крепостнических порядков.

Еще в 1648 г. житель города Козлова Андрей Покушелов, беседуя с друзьями, многозначительно намекнул на то, что давно уже пора покончить с господами во всей стране, ибо, мол, «на Дону и без бояр живут и в Литве [Запорожской Сечи]... панов больших побили и повывели ж».

Возникновение вольного казачества с самого начала оказывало революционизирующее воздействие на угнетенные, обездоленные массы. Казацкие области, где каждый мог быть избранным в атаманы или старшины, пользоваться известными благами, служили им своеобразным идеалом общественного устройства.

Не удивительно поэтому, что народ смотрел на свободолюбивых, вольных казаков как на своих естественных союзников в тяжелой борьбе против угнетателей. Царское самодержавие и феодалы опасались казаков, ненавидели их, принимали суровые меры, чтобы покончить с бегством крепостных в казачьи области. Еще в 1502 г. Иван III велел своей сестре вдовствующей рязанской княгине Аграфене, если «ослушается хто и пойдет самодурью на Дон, в молодечество... казнити [их], вдовьим да женским делом не отпираясь». Иван Грозный в своей грамоте в 1574 г. предложил Урмамет-мурзе и другим ногайским князьям самим расправляться с донцами, потому что «казаки донские... не по нашему велению на Дону живут», а «бегая из нашего государства», и приказал царь пограничным воеводам не допускать казаков в пределы государства, пойманных же казнить [5].

Репрессии самодержавия против казаков еще усилились при Борисе Годунове. «Тем же казакам, – отметил современник-летописец, – от царя Бориса было гонение велие: не пущал их ни на которой город: куда они ни прийдут, и их везде имаше и по темницам сажаху». Это сообщение подтверждается и царским указом от 22 октября 1625 г., в котором значилось, что пограничные власти казаков «имали и в тюрьмы сажали, а иных многих казнили, вешали и в воду сажали». Нередко царское правительство отправляло в казачьи области свои войска. Но казаки стойко защищали добытую свободу и независимость, оказывали упорное сопротивление карателям. Так, в 1671 г. купец М. Гурьев (основатель Гурьева-городка) в жалобе царю сетовал на то, что у яицких казаков «до московского разоренья (т.е. до 1604-1612 гг.), да и после» «бывали бои с государевыми людьми», однако казаков «государевыми служилыми и многими людьми унять было невозможно» [6].

Неустанная борьба с врагами, суровые условия жизни, тяжелый труд, постоянная опасность, среди которой жили казаки, выработали у них высокие моральные и физические качества – отвагу, смелость, выносливость, непримиримую ненависть к угнетателям. Известный путешественник и ученый XVIII в. П. Паллас, посетивший Яик в 1769 г., писал впоследствии, что казаки – «добронравный и чистоту наблюдавший народ» и «ростом велик и силен, да и в женском поле немного находится малорослых». Казаки «с малых лет привыкают ко всяким трудным упражнениям и, употребляя огнестрельное оружие и копье, искусно стреляют из луков». Слова Палласа подтвердил географ И. Георги, который побывал на Яике в 1770 г. Казаки, заметил он, «здоровые, бодрые и сильные люди... необузданы... решительны и храбры». Наконец, много лет спустя, в начале 1840 г., командующий Хивинской экспедицией В.А. Перовский так отозвался о яицких казаках: «Вот уж чудо-казаки: стужа, бураны для них ничего, больных весьма мало, умерших почти нет, пока шли вперед, какая бы ни была погода, распевали удалые песни... работают более, лучше и охотнее всех. Без них плохо бы было всему отряду!»

Оказавшись не в состоянии истребить казаков вооруженной рукой, царское самодержавие уже со второй половины XVI в. стало изыскивать мирные способы их подчинения. Оно начало предлагать казакам участвовать в походах русского войска против турок и татар, в охране южных рубежей Русского государства. За это самодержавие со своей стороны как бы обязывалось признавать «права» казачьих Войск – Донского, Яицкого, Терского – на неограниченный прием беглых (это получило свое выражение в известной поговорке: «С Дона выдачи нет!»), автономность казачьих областей, сложившиеся в них порядки, не вмешиваться во внутренние дела казаков и даже платить казачьим Войскам известное вознаграждение. Царь Федор Иванович, например, отправляя 31 августа 1584 г. свою грамоту на Дон «донским атаманом и казаком старым и новым», предложил им: «Как воинские люди крымские, и Казыева улуса, и Нагаи пойдут войною на наши украйны (окраины – И.Р.) или которые воинские люди пойдут с полоном с наших украйн, и вы б в те поры на тех людей на перевозех приходили и над ними промышляли, чтобы над ними… поиск учинити и полон отполонити… а нам тем служили. А мы вас за вашу службу жаловати хотим, а ныне есмя к вам свое жалованье, которым ходили атаманы и казаки под Калмиюс, послали с Борисом с Благим, селитру и свинец, а вперед вас своим жалованьем хотим жаловати» [7].

Казаки также стремились к нормализации отношений с государственной властью. Постоянная борьба с царскими отрядами стоила казакам немалых жертв. Кроме того, им приходилось отбиваться от постоянных набегов турецких, татарских и других феодалов. Наконец, казаки были кровно заинтересованы в поддержании экономических связей с областями Русского государства, куда они могли сбывать продукты своего хозяйства и где приобретали оружие, одежду и прочее. Все это побуждало казаков, прежде всего их верхушку – зажиточных, или домовитых, согласиться принять «покровительство» самодержавия.

Яицкими казаками «покровительство» царя, согласно дошедшим до нас преданиям, было принято при Михаиле Федоровиче (1613 – 1645 гг.). В «распросных сказках» (показаниях) станичного атамана Ф. Михайлова говорится, что яицкие казаки сначала были «люди вольные» и «жили они… немалое время своевольно, ни под чьею державою», но затем, «собравшись, думали, у кого им быть под властию», и после долгих дум «послали от себя двух казаков – русскаго да татарина к государю Михаилу Федоровичю с челобитьем, чтоб он, великой государь, их пожаловал, принял под свою протекцию». Царь будто согласился и велел выдать казакам грамоту на владение рекой Яиком и прилежащими землями «с вершин той реки до устья», признал за ними право «набираться на жилье вольными людьми» и «служить казачью службу по своему обыкновению» [8].

Со времени принятия «протекции» и примерно до середины XVII в. отношения между казачьими областями, или Войсками, и самодержавием носили еще во многом равноправный характер. Обмениваясь, например, посланцами, обе стороны соблюдали этикет, обычно предусмотренный для «чужеземных» послов. Так, отправляя в марте 1646 г. со своим «жалованьем» на Дон дворянина Ждана Кондырева, царь Алексей Михайлович приказал ему по прибытии на место и отслужении молебна в главном соборе «атаманом и казаком поклонитися по обычаю от себя и спросить о здоровье, а молыть: «Великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии самодержец, его царское величество вас, атаманов и казаков и все Донское Войско, пожаловал, велел спросить о здоровье»». А спрося атаманов и казаков о здоровье, «говорити речь от государя» [9]. Для выяснения отношений между самодержавием и казачьими областями в указанное время не менее интересно свидетельство подьячего Посольского приказа Григория Котошихина от 1666 г. Казакам, сообщает он, предоставлено «жить воля своя», и они «начальных людей меж себя – атаманов и иных – избирают, и судятца во всяких делах по своей воле, а не по царскому указу… А как они к Москве приезжают, и им честь бывает такова, как чюжеземским нарочитым людем, а ежели б им, – заключает Котошихин, – воли своей не было, и они б на Дону служить и послушны быть не учали» [10].

Это, конечно, отнюдь не означало, что самодержавие не изыскивало средств для дальнейшего подчинения себе вольных казачьих областей; оно самым тщательным образом изучало хозяйственное, политическое и военное положение в казачьих областях, надеясь в удобный момент ввести туда свои войска, приступить к «реорганизации» казачества, исключить из его состава бедноту, вернуть беглых помещикам и т.д.

И прежде всего самодержавие обратило свои взоры на Дон, так как Донское Войско было и ближе, и больше других казачьих Войск. Подчинение Дона неминуемо повлекло бы за собой также покорение Яика и Терека. Еще в царской инструкции от марта 1646 г. посланцам Ждану Кондыреву и Михаилу Прокофьеву, о которых упоминалось выше, повелевалось: «Будучи им на Дону, розсмотрети подлинно, тайно в городкех, в которых ныне живут донские атаманы и козаки, сколь велики те места и каковы крепости поделаны, и сколько у них пушек и всякого воинского наряду, и сколько пушечных запасов: зелья, и свинцу, и ядер. И из украинных городов к ним с хлебными и со всякими запасы приезжали ли, и многие ль люди приезжали, и по кольку ценою всякий запас… купят; и сколько их ныне в нижних и в верхних городках; и вперед они где хотят жить – в тех же ли местах, где ныне живут, или где в ыном месте… И как впредь хотят от турских людей крепитца… О том о всем им, Ждану с товарыщи, проведать и записать себе подлинно, тайно, чтоб про то однолично, опричь их, никто не ведал» [11].

В своих действиях на Дону, Яике и Тереке царское правительство неизменно встречало поддержку имущих слоев казачества, из рядов которого выходили обычно войсковые Атаманы и старшины. Последние тяготились опекой казацкого Круга, стремились превратить свои должности из выборных в наследственные, укрепить свою власть в Войсках. Получая царское жалованье, которое предназначалось для всего Войска, старшины зачастую или присваивали большую часть его, или делились с «домовитыми» (иначе «старыми» казаками), противопоставляя их «новым», или «голутвенным», т.е. бедноте.

На этой основе в 1667 г. между старшиной и голутвенными на Дону дело дошло до открытого разрыва. Голутвенные во главе с казаком Зимовейской станицы Степаном Разиным отказались признать над собой власть войскового Атамана Корнилы Яковлева и старшин. Они подняли восстание и в противовес Черкасску – давней столице Войска – основали свою собственную столицу на севере Дона, у Паншина городка. Таким образом на Дону образовалось как бы два казачьих Войска с двумя отдельными центрами, каждый из которых претендовал на главенство. Степан Разин, избранный войсковым Атаманом нового, голутвенного Войска, обратился к крестьянству и горожанам с «прелестными письмами», призвал их восстать против существующих (крепостнических) порядков. Лишь ценой больших усилий при поддержке домовитого казачества, возглавляемого сидевшей в Черкасске старшиной, царским войскам удалось разгромить восстание. Самодержавие не замедлило воспользоваться благоприятным моментом, чтобы ограничить автономию Дона. Войсковой черкасский Атаман К. Яковлев, старшины и 75 домовитых казаков, доставившие в Москву скованного Степана Разина, были щедро вознаграждены. Затем всех их привели к присяге царю «для наилутчего поисканья к себе государской милости». Это был первый случай принесения казацкими старшинами присяги русскому самодержцу. При возвращении старшин домой царь отправил с ними своих посланцев – стольника Г. Касагова и полковника А. Богданова, чтобы те привели к присяге всех донских казаков. Царские посланцы везли с собой «чиновную книгу», которая должна была оставаться в Донском Войске, и в нее отныне надлежало вносить имена всех, как живущих на Дону казаков, так и тех, кто в будущем придет на Дон и поступит в казаки. Оказалось, однако, что голутвенные казаки не желают ни принести присягу царю, ни записываться в чиновную книгу. Как докладывал правительству Касагов, на Кругу, который собирался в Черкасске три дня подряд, «говорили казаки, молотчие люди, что… креста де им… целовать не для чего». Тогда атаман К. Яковлев и старшины вынесли приговор: кто откажется присягать, «казнить смертью, а животы их грабить…». Сопротивление голутвенных было сломлено, и донские казаки «по чиновной книге… веру учинили» [12].

Впрочем, принесение присяги и запись в чиновную книгу не привели к результатам, на которые рассчитывало самодержавие. Бегство населения на Дон и в другие казачьи области продолжалось и после. Более того, оно увеличивалось по мере усиления феодально-крепостнического гнета в стране, особенно в царствование Петра I. Желая укрепить устои крепостнической системы и обеспечить интересы помещиков, Петр I решил провести коренную реорганизацию казачества, положить предел бегству крепостных к казакам. С этой целью был издан указ о возвращении с Дона помещикам всех крестьян, бежавших после 1695 г. Указ, разумеется, вызвал негодование на Дону. Чтобы заставить казаков подчиниться и выдать беглых, Петр I отправил на Дон князя Ю. Долгорукого с войском. Начался розыск беглых, который сопровождался неслыханными жестокостями. «А нашу братью, казаков, – жаловались впоследствии донцы на Ю. Долгорукого, – многих пытали и кнутом били, и носы и губы резали напрасно, и жен и девиц брали на постели насильно и чинили над ними всякое ругательство, а детей наших младенцев по деревьям вешали за ноги» [13].

В ночь на 9 октября 1707 г. донцы неожиданно напали на войско Долгорукого, насчитывавшее около 1 000 человек, и целиком истребили его. На Дону началось новое бурное восстание, распространившееся вскоре на другие области государства. Но и на этот раз на помощь царизму пришла старшина и домовитое казачество. В июле следующего, 1708 г. на Дон была отправлена карательная армия под предводительством князя В. Долгорукого, брата убитого. Каратели сожгли казацкие городки, начиная от верховьев Дона и кончая станицей Донецкой, а также по рекам Хопру, Медведице, Деркулу. Было убито несколько тысяч донцов. После подавления восстания зависимость Донского Войска от самодержавия еще больше возросла.

Угроза потери независимости надвигалась также на Яик. В 1718 г. правительство под видом розыска беглых отправило в Яицкий городок поручика Д. Темецкого, а затем Е. Кроткова. В нарушение традиций офицеры самовольно назначили войсковым Атаманом ярого сторонника самодержавия Н. Бородина, а в помощники ему – старшину М. Миронова и приступили к розыску. Из общего числа 2 770 казаков они объявили беглыми 770 человек, невзирая на то что последние служили в войске по 15, а иные по 30 лет. Беглыми были признаны в первую очередь бедные казаки, и они, чтобы раздобыть деньги для подкупа офицеров, обращались к богачам и даже «закладывали [им] жен и детей».

Признанные беглыми яицкие казаки были розданы помещикам близлежащих губерний. Кротков, например, «в приезд свой сам брал и многим своим знакомцам отдавал казачьих жен и детей… называя своими крестьяны», а их дома и имущество распродал. Всех протестовавших и даже тех, кто продолжал утверждать, что он «природный казак», Кротков «бил смертным боем». Под защитой отрядов царского войска на Яик стали являться сами помещики и насильно увозить казачьих жен и детей. Многие казаки, боясь разделить печальную участь своих товарищей, «стали разбегаться» [14]. Другие, наоборот, призывали к неповиновению, обвиняя во всем царя. Так, казак С. Лукьянов, как доносили яицкие старшины – сторонники правительства, выступив на Кругу, «обругал царское величество... скаредной бранью неудобосказуемою». Однако более умеренные и колеблющиеся казаки считали, что Петр I ничего о розыске не знает, что во всем виноваты местные – казанские и астраханские – власти и что нужно послать новую челобитную царю. Они избрали из своей среды станицу [15] во главе с атаманом Ф. Михайловым для вручения челобитной царю. «Всесветлейший государь, – писали казаки, – просим вашего величества, не вели… того розыску… быть и казаков с 203 [1695] году разбирать (раздавать помещикам)», ибо тогда «не останется на Яике, в вашей, великого государя, службе, ни тысячи человек». В заключение они просили вернуть в Войско всех тех, кого «во крестьянство вотчинники разобрали и что порутчик Кротков в солдаты писал», а также Войско из ведомства Военной коллегии возвратить в ведомство Коллегии иностранных дел [16]. Яицкие старшины не сомневались, что Ф. Михайлов и его товарищи ничего не добьются в Петербурге. Действительно, по прибытии в столицу они были схвачены и брошены в тюрьму умирать «голодною смертью».

Все говорило о том, что на сей раз правительство твердо намерено завершить «чистку» Яицкого Войска. В 1720 г. сызранскому коменданту майору Г. Воейкову было поручено отправиться с отрядом солдат на Яик и довести до конца выполнение царского указа от 27 января 1718 г., повелевавшего «с Яику пришлых помещиковых людей и крестьян отдавать по-прежнему помещикам с того году, как таковых отдавать велено с Дону». Возвращению своим владельцам, согласно этому указу, подлежали все те, кто прибыл на Яик и вступил в казаки после 1695 г. Для объявления царского указа Воейков отправил в Яицкий городок подьячего Попова. Весть о новом розыске была встречена казаками с тревогой. Войскового Атамана М. Миронова, известного своими связями с Воейковым, который стал уговаривать казаков не сопротивляться указу, они сместили и вместе с его приверженцами И. Елисеевым и А. Назаровым посадили под караул. Позднее казаки сообщали, что М. Миронов «с товарыщи... всему Яицкому Войску чинили великое насилие и во всем обиду и напрасные нападки, и от того они [казаки] все разорились».

На место Миронова казаки избрали войсковым атаманом Г. Меркульева, а в помощники ему Ф. Рукавишникова и других лиц, пользовавшихся их доверием. По предложению Рукавишникова они арестовали поручика Кустова и его солдат, присланных в Яицкий городок из Астрахани для содействия розыску. Как рапортовал об этом в ноябре 1720 г. Воейков правительству, Рукавишников, «вышед в Круг, говорил Атаману и Войску, чтоб ему дали железа сковать… порутчика и солдат, и называл… порутчика чертом и мошенником, також… и другие казаки поносят его на словах всячески и солдат, которые с ним, порутчиком, всех ис квартир… сослали и поставили в пустую и холодную избу, в которой сидели у них колодники». К этому Воейков добавил, что казаки, среди которых скрывается множество беглых, царских указов «не слушают, а которые атаманы о противностях им претят», тех они «переменяют и выбирают… таких же, какова состояния сами». Вместе с тем он вынужден был признать, что Рукавишников пользуется влиянием у казаков («хотя он беглый с каторги») [17].

Однако у самого Рукавишникова, как, впрочем, и у многих других казаков, все еще сохранялась вера в «доброту» царя, в его «неосведомленность», и действия его поэтому отнюдь не отличались последовательностью. Так, Рукавишников уверял казаков, что Петр I расположен к ним, что он своим указом подтвердил их давнее право принимать беглых в казаки. «Царское величество, – заверял он, – из своих уст приказало опять принимать людей всяких чинов» в Войско. Поэтому Рукавишников предложил Кругу отправить его лично с челобитной к Петру I «бить челом именно, дабы оному розыску не быть», причем высказывал уверенность в том, что царь-батюшка «его, Рукавишникова… не променяет и на лутчего генерала».

Казаки решили послать Рукавишникова с челобитной в столицу, а майора Воейкова встретить «оружно» и на Яик не допустить. В следующем споем рапорте Воейков докладывал, что не смог выполнить данное ему распоряжение, ибо «оному его царского величества указу яицкие казаки учинили противно… и ответствовали письменно, что они… под розыск не пойдут», посланцу же Воейкова казаки заявили, что, если майор решится к ним ехать, они всем Войском встретят его на дороге у Переметнова умета и к городку не пропустят. Действительно, как только было получено известие о приближении Воейкова с его солдатами к Яику, навстречу ему выступили из Яицкого городка сотник Д. Чувашенинов с пятьюстами казаками, вооруженными ружьями, пищалями и копьями.

После того как Рукавишников уехал с челобитной, бывший войсковой Атаман Миронов отправил тайно к казанскому губернатору князю А. Салтыкову, которому Войско непосредственно тогда подчинялось, своего родственника казака И. Карташева с вымышленным доносом. Прибыв в Казань, Карташев заявил, что Г. Меркульев с советниками своими будто бы его крестного отца [Миронова] «с атаманства ссадили и… хотели… убить, а убивши, бежать на иную реку со всем Войском». Карташев заявил также, что он знает на Яике «сот пять и больше» беглых крепостных, которые числятся казаками.

Власти, разумеется, приняли сторону Атамана. Ф. Рукавишников и другие челобитчики были арестованы, познав тем самым царскую «милость».



Дед, скажи, как бунтовали
В давни годы казаки;
Что такое называли
Вредным штатом старики?
(Яицкая казачья песня XIX в.)


КАЗАЦКАЯ ОБЩИНА В XVIII ВЕКЕ


Замолкли пушки на полях Северной войны, Россия вышла из нее победительницей. Наступил долгожданный мир. Облегченно вздохнуло измученное крестьянство, городской люд. Все мечтали о наступлении новых времен, лучшей жизни… Но надежды оказались тщетными. Опираясь на штыки самодержавия, дворяне стали с задвоенной силой угнетать своих крепостных, непрестанно увеличивали повинности и поборы. Царские воеводы беззастенчиво разоряли посады, грабили и истребляли население окраин. В стране наступила полоса небывало жестокой феодально-крепостнической реакции. Царь, помещики и церковь все теснее сплачивали свои силы против трудового народа. «Твои бояре и князи… – жаловались крестьяне Петру I, – яко львы, челюстями своими… яко змии ехидныя рассвирепевшая, нас пожирают, яко же волци свирепии, бьют нас, яко немилостивый Пилат».

Не успела еще кончиться война, как самодержавие возобновило свое наступление на казачество. Теперь появился и удобный предлог для вмешательства во внутренние дела Яицкого Войска, ликвидации его автономии – доносы атамана М. Миронова, а также жалобы самих казаков на злоупотребления старшин, губернаторов, офицеров, правительственных властей.

30 октября 1722 г. яицким казакам была послана грамота Военной коллегии, подписанная князем А.Д. Меншиковым. Она извещала, что царь отправляет на Яик своего доверенного, полковника И. Захарова для проведения на месте следствия, ибо «по челобитию всего Яицкого Войска Его Императорскому Величеству ведомо учинилось, [что]… из Казанской и Астраханской губернии учинились Яицкому Войску многая обида и разорение». Полковнику Захарову, значилось далее в грамоте, поручено проведение переписи на Яике «для пользы всего Яицкого Войска», ибо, мол, жалованье отпускается теперь Войску по-прежнему только на 600 человек «за неизвестностью подлинного числа казаков». После же переписи «жалованье будет производиться на наличное число». Грамота заканчивалась призывом, «чтоб Атаман и все Яицкое Войско, взирая на такое к ним Е. И. В-ва милосердие, в том розыску и переписи показали свою верность».

На самом деле кроме упомянутого указа Военная коллегия снабдила Захарова тайной инструкцией. Ему повелевалось захватить с собой из Москвы на Яик всех арестованных яицких челобитчиков во главе с атаманом Ф. Рукавишниковым, по дороге «никого до них не допускать и накрепко стеречь, чтоб они не могли на Яик письменно или чрез кого словесно дать знать о своем состоянии и об отправлении для розыска». Правительство, таким образом, хотело застать Яицкое Войско врасплох. При приближении к Яицкому городку со своим отрядом, состоявшим из 300 человек драгун, Захаров должен был арестованных казаков держать в обозе и в городок провести их незаметно, а по прибытии «тотчас, собрав Атамана и казаков», прочесть им грамоту и привести к присяге. Всех, кто стал бы противиться этому, Захарову поручалось арестовать и отправить в Казань «тайным образом», заковав в кандалы, под крепким караулом, а чтоб они не кричали, вложить в рот кляп. В случае если не будет возможности отправить их в Казань, то казнить всех на месте, на Яике. Если же окажется, что не все казаки согласны присягать, Захарову следовало провести децимацию [18]: «от десяти человек одного с жеребья повесить, а прочих бить кнутом и потом привесть их к присяге». Далее инструкция касалась уже самой переписи. Захарову поручалось поименно переписать всех яицких казаков, пришлых людей, опросив, кто откуда родом, как давно живут они, отцы или деды их на Яике, чьими крепостными были.

Прибыв 17 марта 1723 г. в Яицкий городок, полковник Захаров и его офицеры приступили к розыску. Десятки людей, не желавших признать себя беглыми, были арестованы и замучены. Казаки возроптали. Находившийся под арестом атаман Федор Рукавишников установил связь с сотником Дмитрием Чувашениновым и другими и призвал их последовать примеру некрасовцев [19] – бежать всем «вниз на море и искать для житья способное место». Сотники Д. Чувашенинов, Я. Яганов и В. Азовский решили освободить Рукавишникова и других из тюрьмы, полковника же Захарова, офицеров и солдат перебить. Но на кругу 26 марта под влиянием колеблющейся части казаков было постановлено самим не предпринимать никаких «насильственных» мер, а подать правительству прошение об освобождении Рукавишникова и его товарищей. Между тем войсковой атаман Г. Меркульев отправился к полковнику и донес ему о намерениях казаков. Вожаки их были немедленно арестованы, допрошены и казнены: Ф. Рукавишников четвертован, а Д. Чувашенинов и В. Азовский повешены на глазах у казаков.

После этого Захаров приступил к составлению переписи, которая должна была положить начало превращению яицкого казачества в замкнутое, «привилегированное» сословие. Из всей массы казаков только 3195 человек были признаны годными к службе. Все остальные потеряли казачьи права (которые отныне стали передаваться по наследству) и тем самым оказались в неравноправном по сравнению с казаками положении [20].

Перепись 1723-1724 гг., привела к тяжелым последствиям для Яицкого казачьего Войска. Тем не менее она, как увидим, знаменовала собой лишь начало реорганизации его в желаемом для правительства направлении.

Еще до этого, согласно царскому указу от 3 марта 1721 г., чтобы установить более действенный контроль над казаками, казачьи Войска были изъяты из ведения Коллегии иностранных дел, где они находились до тех пор, и подчинены Военной коллегии.

Теперь правительство решило сделать еще один шаг в сторону приближения устройства казачьих Войск к регулярным, превратить Атаманов в государственных чиновников, в послушных исполнителей своей политики.

Атаману Г. Меркульеву впервые за все время существования Яицкого Войска вместо прежней насеки (посох в виде булавы – знак власти войскового Атамана) правительство пожаловало новую – «с надписью и государственным гербом»; одновременно Войску были присланы из столицы новые клейноты (знамена, трубы – И.Р.).

Вскоре самодержавие отменило традиционный порядок выбора войскового Атамана, присвоив по существу это право себе. Оренбургский губернатор И. Неплюев, определяя положение атамана в 40-х годах XVIII в., писал: «Войсковой Атаман есть… непременный командир всего Яицкого Войска, и хотя в сей чин Войску Яицкому позволяется… из лучших богобоязненных и заслуженных людей трех кандидатов избирать и командующему генералитету представлять, но действительное в тот чин определение зависит всегда от рассмотрения Государственной Военной коллегии, от высочайшей Е. И. В. апробации» [21]. Аналогичным образом стали назначаться и старшины.

Отмена выборного начала при замещении старшинских должностей, превращение последних в пожизненные должны были укрепить позиции самодержавия среди верхушки казачества. Старшина избавлялась теперь от контроля войскового Круга, перед которым она должна была раньше отчитываться, и это открывало дорогу бесчисленным злоупотреблениям с ее стороны.

В марте 1738 г. казаки, доведенные до отчаяния бесчинствами войскового Атамана Г. Меркульева, который перешел на сторону правительства, отстранили его от власти и выбрали Атаманом казака А. Карпова. В своей позднейшей челобитной казаки отметили, что «вышеписанного Карпова всем Яицким Войском выбирали по нашему казацкому легуру [и] в том ему за разными нашими руками подписались». Из общего числа (3 151 казак) против Карпова голосовало всего 155 человек – «советники и единомышленники» Меркульева. Узнав об этих событиях, астраханский губернатор В.Н. Татищев отправил на Яик капрала Крапивина с командой солдат. Крапивин созвал казаков на Круг, приказал Карпову отказаться от атаманской должности («положить в кругу посох»), отнял у него войсковую печать, затем арестовал его вместе с другими тремя новоизбранными старшинами, заковал в кандалы и отправил под конвоем в Астрахань. Потом Крапивин вместе с Меркульевым и его сообщниками, как писали казаки, Атаманом выбрали между собой подозрительного человека Василия Прыткова «по своей воле, а не по общему нашему войсковому приговору». Казаки снова отправили в Петербург трех челобитчиков, которым поручалось сообщить, что В. Прытков – подставное лицо, поскольку был есаулом и сборщиком податей при Меркульеве, и что «они, Меркульевы единомышленники, промышляют себе нас, Яицкое Войско, во бесконечное разорение привесть».

Но правительство и на этот раз, разумеется, во всем поддержало старшин. Челобитчики были задержаны и посажены в тюрьмы, а Войску под страхом жесточайшего наказания приказано подчиниться Прыткову до утверждения его Военной коллегией или назначения ею на атаманскую должность другого лица. Царский рескрипт от 22 августа 1738 г. гласил: «Того ради указали мы, Императорское Величество, тайному советнику Татищеву разсматривать, кому ныне на Яике наказным Атаманом быть надлежит, и, кого оный тайный советник определит, того старшинам и казакам… признавать и надлежащее послушание без всякой противности под опасением жестокого наказания и ссылки [оказать]. А между тем временным быть наказным атаманом вышеупомянутому Прыткову» [22].

В 1743 г. на место Прыткова правительство назачило войсковым Атаманом еще более надежного претендента – И. Бородина, а после убийства последнего в 1748 г. казаками – его родственника М. Бородина, который активно содействовал политике самодержавия по отношению к Яицкому Войску. Во время его атаманства положение массы казачества стало несравненно более тяжелым, чем в предшествующие годы. К тому же правительство, уступая домогательствам старшины, жаждавшей получить дворянство, впервые в истории Войска возвело М. Бородина в чин армейского подполковника. Это было весьма тревожным симптомом, свидетельствовавшим помимо всего прочего о желании царизма постепенно превратить казацкие войска в регулярные: казаков – в солдат, а старшин – в офицеров и дворян. Злоупотребления Бородина и его издевательства над казаками достигли таких размеров, что правительство вынуждено было сместить его. В 1768 г. он был переведен в войсковые старшины, а на его место назначен другой представитель верхов казачества – П. Тамбовцев, сохранивший за собой этот пост до 1772 г.

Сильным средством в руках царизма для оказания давления на Яицкое Войско стала система укреплений, возведенная им вокруг Яика. Еще в 30-х годах XVIII в. была сооружена линия пограничных крепостей от Волги до Яика, которая положила начало так называемой Самарской линии, или дистанции. Вскоре (в 1744 г.) правительство учредило пограничную Оренбургскую губернию с центром в Оренбурге. Ее губернатор был наделен чрезвычайными, по существу не ограниченными правами. С основанием Оренбургской губернии на северо-востоке Яицкое Войско оказалось как бы зажатым в клещи между нею и уже ранее основанной у южных границ Яика Астраханской губернией. Оренбург превратился вскоре в одно из крупнейших укреплений в этой части страны.

В Оренбургской губернии были возведены многочисленные крепости, среди них и такие крупные, как Сорочинская, Чернореченская, Красноярская, Озерная, Орская, Татищева и Рассыпная, которая непосредственно граничила с землями яицких казаков. В крепостях размещались сравнительно значительные по тому времени армейские гарнизоны.

Уже в указе от 17 мая 1753 г. отмечалось, что «город Оренбург, яко же и все новопостроенные крепости, имеет надлежащие и фундаментально уже поселенные регулярные из драгунских и пехотных полков гарнизоны» [23]. Оренбургской губернии в силу целого ряда причин правительство придавало большое значение. Она должна была способствовать проведению колонизаторской политики царизма на окраинах, насаждению и укреплению феодально-крепостнических порядков в «украйнах» государства. В упомянутом указе недвусмысленно говорилось, что, хотя главная задача воинских частей, расположенных в Оренбургской губернии, – держать «в страхе и совершенном обуздании» кочевников, они вместе с тем должны использоваться для подавления любых «чрезвычайных продерзостей», от кого бы они ни исходили.

В целях укрепления своего влияния на Яике самодержавие стремилось постоянно увеличивать численность регулярных войск, расположенных в Оренбургской губернии.

В 1753 г. был создан специальный вспомогательный Оренбургский корпус, основным ядром которого стало организованное правительством Оренбургское казачье Войско. Последнее представляло собой род иррегулярного войска, полностью подчиненного царским властям. Атаманом Оренбургского Войска был назначен «произведенный из городовых дворян» сотник В. Могутов. При этом, что особенно примечательно, Оренбургский корпус по проекту правительства должен превосходить численностью Яицкое Войско, быть, как значилось в указе от 14 апреля 1755 г., «не только не менее, но и более Яицкого». Штат его определялся поэтому в 4 877 человек. Весь Оренбургский корпус вместе с Яицким казачьим Войском подчинялся в административном отношении оренбургскому губернатору [24].

Под поселение войск Оренбургского корпуса самодержавие стало бесцеремонно нахватывать исконные земли яицкого казачества. В «Наказе» депутатам Комиссии по составлению Нового уложения (1767 г.) Яицкое Войско писало, что «ныне вверх по Яику реке находятся и заселены Оренбургская губерния и ведомства ее крепости, в коих стоят оренбургские казаки, також и ирегулярные команды, следовательно, на тех местах как лесные по реке Яику угодья, так и рыбные и звериные ловли все от Войска Яицкого отняты».

Не удовлетворившись и этим, правительство начало также посягать и на более южные яицкие земли. Был разработан проект о поселении на Нижней яицкой дистанции, т.е. вдоль Яика, между Яицким городком и Гурьевом, сакмарских и алексеевских дворян, а в самом Гурьеве Казанского драгунского полка. Это, несомненно, привело бы к роковым для яицкого казачества последствиям. Оказавшись перед перспективой потери и остальных своих земель, Яицкое казачье Войско предложило правительству поручить ему самому охрану Яика. Оно обязалось выстроить в кратчайшее время собственными силами и за свой счет крепости и форпосты по Яику и содержать в них постоянные гарнизоны. Правительство согласилось, и к 1745 г. на Нижней яицкой дистанции Войско построило семь крепостей и одиннадцать форпостов. Царский указ от 19 марта 1746 г. предусматривал уже порядок отбывания казаками службы на форпостах и численность гарнизонов. Для осмотра форпостов и составления подробной карты Яика правительство направило туда «кондуктора» Куликова.

Служба в крепостях и форпостах Нижней яицкой дистанции, постоянно подвергавшихся нападениям со стороны кочевников, была сопряжена с большими лишениями и опасностями. Достаточно сказать, что даже для покупки продовольствия в Самару и Сызрань казакам приходилось ездить не иначе как «многолюдством, со всем боем и пушками». После сооружения дистанции бремя военных и иных повинностей, падавших на казаков в связи с содержанием и охраной форпостов, значительно возросло.

Между тем правительство постоянно увеличивало требования по службе, а дальние «командирации» казаков стали обычным явлением. В «Наказе» 1767 г., ссылаясь на последнее обстоятельство, казаки писали, что они «с 720 года служили по нарядам Военной коллегии в Низовом корпусе, в Оренбурге, в Сибири, под башкирцами и в прочих командированиях и употреблялись уже в тех службах беспрестанно». Да и на месте казаков часто так обременяли службой, что они не могли отлучиться за пределы Яика даже за покупкой продовольствия [25].

Опираясь на систему крепостей и поддержку верхушки яицкого казачества, царизм все более властно вторгался во внутреннюю жизнь Войска. В 1748 г. под наблюдением оренбургского губернатора Неплюева в Войске было введено новое деление, целью которого являлось дальнейшее повышение власти старшин, ограничение прав казачества и превращение Войска в опору царизма. 22 ноября 1748 г. Неплюев доносил, что «по нынешнему учреждению всему Войску особый штат и разделение по полкам учинено и на каждого полкового старшину особливые должности положены, кои они завсегда исполнять и за подчиненными им казаками доброго порядка и всякой справы наблюдать должны» [26]. Яицкое Войско было разделено на семь полков, а полки – на сотни. Полковые старшины назначались войсковой канцелярией, должности же сотников оставались по-прежнему выборными.

После введения нового штата правительство в целях усиления надзора за отправлением казаками службы стало все чаще назначать в Яицкий городок своих офицеров-ревизоров, которые насильно насаждали в Войске армейские порядки и даже принуждали казаков отбывать в свою пользу всевозможные повинности. Так, поручик Темецкой, будучи на Яике, «брал к себе в сторожи старших людей, которые и ходить не могут, и заставлял избы топить и воду носить, и во всякие посылки ходить, и перед собою стоять, и всячески ругался, брал же с них взятки великие». Начиная с 60-х годов офицеры стали назначаться также на яицкие форпосты и в крепости. «На вышеписанных крепостях и форпостах, – отмечали казаки в своем «Наказе» депутатам (1767 г.), – прежде сего и когда оные заведены были, посторонних командиров, кроме походных атамана и полковника и походных старшин, не бывало и оные походные атаманы, старшины и казаки порядок вели как должность велит». Однако «с некоторого времени заведены туда, [на форпосты]… сперва обер-, а потом, ныне, штаб- и обер- же офицеры, да и здесь, [в Яицком городке], оные находятся ж, и ездят по форпостам на казачьих подводах без всякаго платежа прогонных денег, и возят всякую тягость и там вступают в не принадлежащие до них земские дела, а именно: чинят раставку по форпостам старшинам и казакам по своей воле… походных старшин штрафуют, а на место их других определяют, також казаков наказывают, да и самих походных атаманов от команды отрешают» [27].

Более того, в отдельных случаях самодержавие стало назначать офицеров даже на должность Атамана. Так, в 1763 г. наказным (т.е. временным) Атаманом Войска царские власти назначили полковника Углицкого, а в августе 1767 г. – гвардии капитана Чебышева. Во время своего атаманства офицеры пытались добиться новых изменений в войсковом самоуправлении.

Ограничение царизмом автономии яицкого казачества сказалось также и в области суда. Постепенно правительство присвоило себе право судопроизводства и наказания не только казаков, но даже старшин. Согласно указу от 23 ноября 1748 г., суд в Яицком Войске должен был впредь вершиться не только на основе местного, казачьего, но и государственного права. Этот же указ предусматривал, что за упущение по службе форпостные казаки и старшины «имеют взяты быть в Оренбургскую губернскую канцелярию и жестоко… истязаны». Действительно, когда в 1755 г. дистанционный начальник поручик граф Ураков донес оренбургскому губернатору, что он приказал казакам оставаться ночевать на форпостах, но те «с криком и бранью ему отвечали… и драться были готовы», Неплюев распорядился арестовать казаков и «на страх им и другим учинить в кругу наказание плетьми».

В 1760 г. яицкому войсковому Атаману предоставлялось право арестовывать старшин. Судебные постановления по важным делам Атаман обязан был посылать на конфирмацию (утверждение) Военной коллегии. С этих пор Военная коллегия стала как бы арбитром в судебных разбирательствах на Яике и старшина все чаще прибегала к ее содействию для расправы с теми, кто осмеливался протестовать против ее произвола.

Тяжелые последствия для казаков повлекла за собой таможенная политика царизма. Еще в конце 1720 г. казаки жаловались, что в Самарской таможне «берут с них, казаков, с привозу с рыбы з большой и средней и з малой десятую ж лутчую, головную… а которую рыбу, привозя про свой харч, и той… берут десятую, а наперед сего такой десяток с них не бирано», а «когда они бывают в русских городах» и возвращаются оттуда с товарами, то «на заставах их не пропускают и [товары], осматривая у них, отымают, и в том им чинитца немалое разорение».

Рыба, продукты рыболовства и соль были издавна главными предметами торговли яицких казаков. Между тем к 1720 г. соль была объявлена казенным товаром, а яицким казакам запрещено продавать ее на месте или в других городах. 3 января 1720 г. казаки показали в Казани, что соли они добывают ежегодно около 2 тыс. пудов из яицких соляных озер, до которых «езды с 5 недель и проход весьма трудный», и к тому же «нападают на них в пути каракалпаки и киргизцы по 20 тыс. и больше, и бывают между ними бои великие, и сидят они, казаки, от них в осаде по месяцу и больше, и выжигают те орды степи...». Теперь же, добавили они, из других областей страны власти па Яик никого «для покупки соли... не пропускают, и которые их яицкие казаки с продажною солью в... городы приезжают, и у них тое соль отнимают всю без остатку и самих их, казаков, сажают в тюрьмы, и для того они в хлебе имеют великую скудость» [28]. Наконец, в «Наказе» 1767 г. своим депутатам Войско жаловалось, что в Сызрани и Самаре «проезжающим сюда, [на Яик], с хлебом и прочими съестными припасами из великороссийских жительств, так и отсюда отправляющимся с покупною рыбою и икрою… чинится обида в том, что берется с них за перевоз через Волгу и за отвоз каждого воза копеек по 10 и 15», и тем самым «оные от приезду сюда отбиваются» [29].

Однако самодержавие и в это время еще не располагало достаточными силами, чтобы полностью подчинить себе такое отдаленное от центра казачье Войско, как Яицкое. И яицкие казаки понимали, что их положение в целом все же выгодно отличалось от положения других казачьих Войск, прежде всего Донского, ранее других попавшего под власть царизма. Подчеркивая это обстоятельство, яицкие казаки в 1770 г., во время набора в так называемый Московский легион, решительно заявили: «Мы не донцы, чтобы нам бороды скоблили!». В своей отписке Военной коллегии в том же году они напомнили, что «Войску Яицкому даровано… право служить казачью службу по своему обыкновению, а в прочем ни в чем невредиму стоять». П.С. Потемкин, перечисляя в сентябре 1774 г. причины, которые, по его мнению, способствовали подготовке восстания под руководством Е. Пугачева на Яике, в качестве одной из них тоже отметил, что хотя старые порядки «от некоторых времен начали у них [яицких казаков], из употребления выходить, но до желанного предмета весьма не доведено… [и] новые учреждения… оставались без действия… [а] беспокойные головы тем самым воспользоваться имели (сумели)» [30].

При этом нельзя забывать, что правительственная политика в отношении казачества проводилась с учетом социальных противоречий в его среде и что она была направлена на поддержку старшины и богатого казачества. Для поощрения последних был принят целый ряд мер. К ним относилась в первую очередь организация станиц, ежегодно отправляемых ко двору [31]. Указ 23 ноября 1748 г. предусматривал, что по прибытии «ко двору» станичники получают «по своим заслугам и достоинству особливое награждение», размер которого был довольно значительным. Кроме того, станичники награждались именными золочеными и серебряными саблями, ковшами и т.д. С 1738 г. на награждение станиц Яицкого Войска казна отпускала ежегодно 2 638 руб. [32]. Поэтому участие в станице было делом заманчивым для каждого казака, но старшины назначали в них, как правило, своих приверженцев, обычно богатых казаков. С той же целью – поддержки верхушки казачества – правительство официально подтвердило право зажиточных казаков отправлять вместо себя на службу «наемников», то есть неимущих казаков. Для поддержания служебной годности казачества, особенно его бедной части, правительство оказалось вынужденным выдавать Войску ежегодно из казны денежное и провиантское жалованье. В «Наказе» 1767 г. говорилось: «По переписи полковника Захарова в 1723 г. им окладного жалованья положено… из доходов Статс-конторы 1 400 рублей, да хлеба, ржи и муки на каждого человека по осмине 1 598 четвертей, за который хлеб выдается деньгами… от шестисот… до 1 000 рублей… да вина по 100 ведер на каждый год, да из Канцелярии Главной артиллерии и фортификации пороху по 70 пудов и свинцу на то число по пропорции». В 1748 г. правительство распорядилось открыть для Войска гурьевские рыбные учуги [33] на 8 саженей с обоих берегов, а в 1752 г. полностью отдало их Войску на откуп. Проведением этих и подобных мер самодержавие одновременно надеялось еще более подчинить себе яицкое казачество, превратить его в послушное орудие своей политики, «компенсировать» таким образом казакам потерю их старинных прав и автономии.

Главным военным и административным центром яицкого казачества с самого начала его возникновения был Яицкий городок. В нем находились главные войсковые учреждения – изба, или канцелярия, цейхгаузы, склады, оружейные мастерские; наконец, здесь собирался Круг и жила основная масса яицких казаков. Казачий Круг по традиции считался высшим органом войскового самоуправления. «В войске Яицком, – писал губернатор И. Неплюев в 1744 г., – издавна обыкновение было и доныне есть, что, получая отколь-нибудь… требования и известия…, яко же и в других народных делах, всех казаков… собирают в Круг». П. Паллас тоже говорит, что в Яицком Войске никакого важного решения нельзя принять «без собрания народа, которое у них Круг[ом] называется». Несмотря на явное преувеличение, которое содержит это утверждение, оно все же в известной степени верно для первоначального периода существования казачества. Формально в Круге имели право участвовать все без исключения казаки, как «служащие», так и «неслужащие», а в отдельных случаях даже женщины. Однако с ограничением самоуправления Войска в 50-60-х годах XVIII в. к участию в Круге стали допускаться одни так называемые действительно служащие казаки, проживающие притом в Яицком городке.

Круг по традиции обставлялся весьма торжественно. Созывался он звоном колокола – набатным боем. «Обыкновенное к тому время, – писал П. Паллас, – назначено перед полуднем в исходе десятого часа, но в чрезвычайных случаях может быть собрание и во всякое другое время» [34]. О таком именно экстренном случае созыва Круга рассказывает полковник Углицкий, прибывший в Яицкий городок для опубликования царского указа. По его словам, «старшины тотчас через набат… Войску своему повестили, и через короткое время казаков в том Кругу с лишком полторы тысячи собрались». Собирался Круг на центральной площади городка.

Для старшин был сооружен специальный помост – рундук, огороженный перилами. Сходясь в Круг, казаки направлялись к находящейся подле главной церкви войсковой канцелярии и, не соблюдая порядка, становились вокруг специально огороженного «четырехугольного» места. Когда на площади собиралось «довольно народу», войсковые есаулы оповещали об этом войскового Атамана, который, одетый по-праздничному и держа в руке знак своей власти – насеку, выходил из войсковой канцелярии вместе со старшиной на покрытое коврами крыльцо. Есаулы снова направлялись к рундуку, на который между тем уже поднялись старшины. Тут они клали свои шапки и жезлы на землю и кланялись сперва Атаману, а потом каждый на свою сторону народу, который кланялся им в ответ. Только после этого сложного церемониала, получив от Атамана разрешение на оглашение, есаулы объявляли «громкими голосами» народу то дело, о котором следует держать совет.

Если казакам предстояло перевыбирать Атамана и его помощников, то есаулы предлагали кругу: «Извольте, Яицкое Войско, выбирать себе Атамана и старшин по прежнему вашему обыкновению, кого хотите!» После выдвижения кандидатур, что, как правило, происходило в бурной обстановке, есаулы обращались к кандидатам с предложением: «Пожалуй, господин атаман, и вы, господа старшины, примите на себя этот труд, послужите нам, Яицкому Войску, верою и правдою!» Но те, соблюдая давний обычай, сначала наотрез отказывались, мотивируя это следующим образом: «Мы-де, Яицкое Войско, не имеем большого разума, да и недостойны управлять вами!» Кандидаты в старшины отказывались столь упорно для того, «чтоб больше их просили и чтоб тем показать свое бескорыстие». Лишь после долгих с обеих сторон перекоров, которые всегда при таких выборах в Кругах бывали, новоизбранные наконец давали свое согласие. «Ну, ин, будь воля ваша, Яицкое Войско!» – объявляли они и «вступали в должность» [35].

Однако за этой внешней патриархальностью и торжественностью скрывалось стремление старшин и богатых казаков, составлявших господствующую верхушку в Войске, провести на Круге необходимые им кандидатуры и решения. Этому способствовала сама «организация голосования»: решения на нем принимались лишь после того, как есаулы знакомили присутствующих с пожеланиями старшин – оглашали «на то Атаманское и старшинское мнение». Затем есаулы обходили Круг и спрашивали казаков: «Любо ль, атаманы-молодцы?» Казаки отвечали возгласами «Любо!» или «Не любо!», смотря но обстоятельствам. (Разумеется, что при таком порядке есаулы – ставленники старшин – легко могли произвольно «подытожить» голоса, а Атаман – провести нужное ему решение.) Есаулы, как рассказывает Паллас, собирают народное мнение и доносят его Атаману, который опять через есаулов объявляет или «потребное и противное их мнению представление или утвержденное согласием определение». Таким образом, старшины в конечном итоге всегда имели возможность по-своему формулировать решение Круга.

С течением времени, однако, даже и такой порядок стал все меньше удовлетворять старшин. Ведь кроме выборов старшин и производства суда Круг устанавливал наряды на службу, денежные сборы, отставки казаков и т.д. Поэтому старшины стремились присвоить и эти компетенции Круга и тем окончательно освободиться из-под контроля Войска. В отдельные периоды, пользуясь всевозможными поводами, старшины и вовсе переставали созывать Круг. Уже в своей челобитной от 1738 г. казаки жаловались, что «оне, [старшины], Яицкое Войско… на совет в Круга не ззывают… точию совета нашева ни в чем не слушают и делают все по своим легкомысленным прихотям, а не по опшим нашим войсковым приговорам» [36].

Но даже в тех случаях, когда Круг созывали, это делалось лишь для того, чтобы формально утвердить уже готовый «приговор» старшин. Раньше, желая сообщить что-нибудь Кругу или подать жалобу, казак «выходил в Круг». Но в дальнейшем, особенно если дело касалось старшин, это становилось небезопасным. При малейшем выражении недовольства казаки рисковали быть жестоко наказанными. Когда в 1744 г., например, илецкий казак Спасенков вышел в Круг и говорил об обидах, чинимых народу сотником Плотниковым, тот набросился на него и «стал ево бить палкою по голове и по лицу… так что он не помнит, как ево в станишную избу привели» [37]. Затем Спасенкова арестовали и под конвоем отправили в Оренбург с рапортом о том, что он будто в Кругу «поступал непорядочно» и пытался «привести казаков к ссоре». Случаи подобного рода становились довольно обычным явлением.

Раньше (до переписи 1724 г.) Кругу принадлежало право «верстания», т.е. приема, пришлых в казаки. Однако уже тогда старшины пытались присвоить себе эту прерогативу Круга. Казаки Тимофей Мясников и Иван Чоботарь, бывшие крестьяне Казанского уезда, например, показали, что они пришли «лет шесть назад тому» на Яик (около 1711 г.) и жили оба, не являясь в войсковой Круг; но в 1717 г. по челобитной поверстаны они в казаки войсковым Атаманом Меркульевым, есаулом Силиным, Горковым и другими «набольшими людьми», а «по приверстанию» Атаман и есаулы взяли с них по 10 руб.

В руки старшин перешел и войсковой суд, который раньше происходил на Кругу. Так, казака Карташева, потерявшего знамя во время похода и затем дезертировавшего, «старшие люди, призвав…, в войсковой Круг… хотели ему за его побег учинить наказание по… казацкому обвинению», но «наказания чинить не дал из старшин отец его кресной Матвей Миронов». Что же касается самих старшин, то они явно пренебрегали судом Круга. В 1740 г. казак Самарцов просил круг «рассудить» его с Атаманом Логиновым, присвоившим его жалованье. Логинов, как писали впоследствии казаки, в суд не пошел, а за донос с «братом своим и с другими единомышленниками Самарцова в кругу смертельно бил» [38]. Рядовой казак, к тому же бедный, теперь не мог надеяться добиться правосудия: все стало зависеть от произвола старшин, которые, как жаловались казаки, судили «без всякого обстоятельства, неправильно». В 1744 г. оренбургскому губернатору донесли, что казаков за намерение жаловаться на старшин те обещают, «привязавши к кольям, бить всех нещадно», и уже колья сделаны и «в станишную избу положены». Нередко телесные наказания кончались смертью осужденных. Казак Герасим Кожевников по обвинению якобы в утайке казенного провианта был по приказу Атамана Серебрякова привязан к кольям, и «наказыван бесчеловечными побоями безвинно, и через несколько… время от того бою и умре». Особенно жестокие наказания стали применяться старшинами за малейшие нарушения права собственности. По словам П. Палласа, на Яике всякий заимодавец имел право своего «должника, привязав к левой руке веревку, водить и бить до тех пор, пока он соберет мирским подаянием потребное на платеж долгу число денег или выкупят его приятели» [39]. Старинное, или обычное, казацкое право уже с начала XVIII в. стало все больше вытесняться постановлениями войсковой канцелярии. В 1717 г., например, Атаман Меркульев и старшины приговорили всех тех, кто впредь посмеет принести жалобу на их действия губернатору, нещадно сечь плетьми.

В ведении старшины оказалась и войсковая тюрьма. Заключенные содержались в ужасных условиях. Тюрьмой служила темная неотапливаемая изба недалеко от канцелярии. Зачастую арестованные содержались в ручных и ножных кандалах, пищей же их, как правило, не обеспечивали. В 1744 г., например, хан Абульхаир просил войсковую канцелярию освободить из тюрьмы задержанных казахов, которым угрожала голодная смерть. Потребовалось специальное распоряжение оренбургского губернатора, чтобы «содержащимся в том Яицком городке киргиз-кайсакам (казахам) производить кормовые деньги, каждому по копейке на день… чтоб они с голоду не померли». Допросы в тюрьме производились под пытками. Беглый матрос Ларион Короткий показал в Оренбургской губернской канцелярии, что он «объявил за собой слово и дело государево» не по иной причине, как «не стерпя… бывших ему при том у Войска Яицкого роспросе побой» [40].

К старшинам перешло постепенно право замещения должностей в Войске. Старшины, назначенные войсковой канцелярией, чувствовали себя весьма прочно, причем должности свои они часто получали за взятки. Так, в 1744 г. илецкие казаки заявили станичному атаману Серебрякову, ставленнику старшин, что будут жаловаться войсковой канцелярии на его злоупотребления, но тот без смущенья ответил им цинично: «Хотя мне и в двести рублев встанет, однако вам от меня атаманства не отнять!»

Со временем войсковая канцелярия завладела и правом назначения старшин и казаков в станицы «ко двору». В 1738 г., например, казаки жаловались, что они старшину Витошнова «в зимовую станицу в двадцати человек выбирать не приговаривали [и] Яицким Войском не советовали», а «выбран» он одним Атаманом Меркульевым и его советниками. Как бы подтверждая эти слова казаков, старшина И. Логинов тогда же писал Военной коллегии, что Атаман «Меркульев, не послушав войскового приговору, в нынешней зимовой станице… выбрал единомышленников и согласников своих из подозрительных и незаслуженных». То же самое, кстати сказать, имело место и при назначении в «домоседную команду», которая оставалась в Яицком городке во время ухода казаков на промыслы или в поход, за что ей полагались «домоседные деньги». В команду, насчитывавшую обычно около 300 человек, старшины, игнорируя Круг, тоже стали назначать своих приверженцев.

Итак, уже в первые десятилетия XVIII в. основная часть прав войскового Круга перешла к войсковой канцелярии, точнее говоря, к войсковым старшинам. Они, а не Круг и стали по существу высшим органом войскового самоуправления на Яике. Глава Яицкого Войска – войсковой Атаман – назначался с XVIII в. правительством и уже почти не зависел от Круга.

Главная обязанность войскового Атамана заключалась в охране общественного порядка. Согласно правительственному указу, войсковому Атаману следовало «всегдашнее попечение иметь, чтобы все старшины и казаки в страхе божий пребывали… [и] прилежали б к церкви Божией», а также «наблюдать, чтобы все наряды, промыслы и торги по установленному у них порядку происходили и никакого бы воровства, обманства и шалостей не было». Наконец, Атаман «печется о справе казачьей и о доброй их экономии, суд и расправу производит как между старшинами и рядовыми, так и между всеми на Яике случающимися… употребляя при всем том совет и согласие старший». Войсковой канцелярии и казакам предоставлялось право жаловаться на Атамана лишь в том случае, если он «учнет поступать противно» или же «слабо».

Однако без конфирмации Военной коллегии Круг, да и вообще никто уже, не мог Атамана штрафовать и от команды отрешать. Более того, предусматривалось, что «буде явится… донос и жалоба на него, [Атамана], были неправые, то тех людей… неупустимо штрафовать для примеру, чтобы никто затейно доносить и бить челом на него не дерзал». Высокое положение Атамана в Войске подчеркивалось тем, что «для чести ж и безопасности его» при доме был установлен постоянный «караул из служащих казаков».

В помощники войсковому Атаману назначались двое войсковых старшин. Обязанность последних заключалась в том, «чтобы общее с войсковым Атаманом и с войсковым писарем по присылаемым Е. И. В-ва указам должное и непременное исполнение чинить и Атаману добрыми помощниками быть». Решающим, однако, считалось мнение Атамана. За старшинами сохранялось право в случае разногласий записать свое особое мнение.

Полицейские и военно-административные обязанности в качестве помощников Атамана исполняли двое есаулов. «Должность их, – говорит Неплюев, – в том состоит, чтобы от Атамана повседневно всякие приказы принимать и для исполнения в полки отдавать, повещать сборы и Круги, чинить наряды и по кого надлежит посылки, иметь смотрение, чтобы в городке как днем, так и по ночам все было спокойно, наблюдать, чтоб воров и беглых людей, такоже драк и всяких бесчинств и непотребств не было» [41].

Начальником войсковой канцелярии и вместе с тем «государевым оком» на Яике стал войсковой писарь, или дьяк, который должен был следить за исполнением государственных законов, Атаману и старшинам «содержание прав и указов напоминать и представлениями своими к тому… приводить». Ввиду того что войсковому дьяку следовало «не только все к Войску Яицкому прежде присланные и присылаемые… указы во всегдашней памяти иметь», но также и о «правах государственных… основательное сведение иметь», правительство рекомендовало на эту должность назначать «самых надежных и добросовестных людей», которые смогут «особливо трезву, прилежну и беспристрастну быть и никакого лакомства не иметь». Войсковому дьяку подчинялись казначей и человек шесть канцелярских служителей, или писарей, им вменялось в обязанность содержать канцелярские дела в образцовом порядке.

Присутственным местом войсковых старшин была войсковая канцелярия. Она состояла из двух «пространных покоев»: в одном из них – судейской – за столом, покрытым красным сукном, «присутствовали» войсковой Атаман, старшины и писарь, который, однако, занимал «нижнее место». На столе в качестве атрибутов власти старшины находились «столовые» чернильницы и «настольные» указы. В этой же комнате хранились атаманская насека, войсковая печать и знамя. Другая комната предназначалась для канцеляристов и войскового архива. При входе в канцелярию стоял казачий караул {это было нововведением XVIII в.), который наблюдал, чтобы в нее и особенно в судейскую никто «нагло и безчинно без дела или пьяный не входил».

Таким образом, к 60-м годам XVIII в. «войсковое самоуправление» на Яике приобрело довольно отчетливые бюрократические черты, столь характерные для абсолютистского государственного аппарата того времени. Утверждением «Проекта» И. Неплюева в 1760 г. правительство официально отменило порядок, по которому «в Войске Яицком… всякие дела по их обыкновениям производили». Отныне следовало, «оставляя все их казачьи обычности», дела решать применяясь во всем государственным правам и указам и впредь на Кругах лишь приказывать казакам, что они должны делать, «а по прежнему и неприличному обыкновению («Любо ли, атаманы-молодцы?»)… отнюдь не спрашивать и им, что «любо» или «не любо», не кричать и смотреть, чтобы сей худой обычай конечно был в них уничтожен».

Впрочем, яицкие старшины шли даже дальше губернатора: они добивались у правительства права вовсе запретить Круг по своему усмотрению или же обсуждать впредь на нем одни лишь хозяйственные вопросы. В своем рапорте от 18 сентября 1763 г. полковник Углицкий (начальник следственной комиссии на Яике) писал, что войсковой атаман Петр Тамбовцев и старшины «просят, чтобы в пресечение тамошних впредь непорядков и чтобы между старшинами и казаками ссоры и несогласия прекратить… не принадлежащих до войскового Круга [дела] отменить и объявлять в Кругах только о существенных их, [казаков], надобностях, как-то о рыболовстве» и т.п.

Итак, освободясь при помощи самодержавия от тягостной опеки Круга, старшины постепенно становились полновластными хозяевами в крае. Новые порядки открывали старшине путь к бесчисленным беззакониям. Поистине чудовищную, хотя и далеко не полную картину старшинских злоупотреблений на Яике, именно как плод реорганизации царизмом войскового самоуправления, раскрывают перед нами личные бумаги Екатерины II.

После подавления восстания яицких казаков в 1772 г. даже императрица была вынуждена признать, что недовольство казачества коренилось в старшинской «несправедливости, лихоимании, предпочитании собственной прибыли общей, притеснении и похищении старшинами народного сбора для собственного обогащения неправильного». Из сего родилось, продолжает она, непочтение народа к старшинам и правительству, «совокупленные с неудовольствием… на разорители, кои от высших мест присылаемы были» (офицеров и чиновников разных рангов, которые содействовали старшинам в проведении чрезмерно «крутой», по выражению императрицы, линии в Войске). Эта картина дополняется докладом министра внутренних дел. «Неудобства с настоящим положением Войска Уральского [до 1775 г. Яицкого] сопряженные, – писал он, – многие в нем злоупотребления, неправильность в упражнениях власти исполнительной, в одном лице Атамана соединенной, безотчетное почти употребление общественных доходов… пристрастное отправление правосудия, угнетение слабых и послабление виновным, все сии обстоятельства, разными донесениями обнаруженные» [42], предполагают, по его мнению, принятие самых срочных мер. Каковы были эти «меры», читатель узнает из последующих глав.



Богатый всегда от службы избавлен,
а бедный всегда несет ее.
(А.И. Левшин. Историческое
и статистическое обозрение уральских
казаков – СПб., 1823 г., стр. 81).


ВОИНЫ И ТРУЖЕНИКИ


Воинская служба на пограничье считалась основной повинностью яицкого казачества со времени подчинения его государственным учреждениям. Реке Яику и всем укреплениям, построенным вдоль нее, правительство придавало большое значение: они должны были прикрывать от вторжений кочевников внутренние пределы государства и служить естественным плацдармом для дальнейшего проникновения колониальной экспансии царизма на Восток.

Главным опорным пунктом в яицкой системе укреплений был Яицкий городок. Однако до 30-х годов XVIII в. он был еще весьма слабо укреплен и само Войско еще не располагало достаточными средствами для обороны.

В 1721 г. войсковая канцелярия доносила Петру I: «В прошлых годах даны нам… знамена и пушки [защищаться] от… неприятельских людей, понеже приходят к нам каракалпаки и киргисцы двумя ордами тысяч по десяти и по пятнадцати и больше», но полученные пушки (всего их было 15) размещены по крепостному валу, «а для выласок против тех неприятельских людей походных пушек у нас… нет» [43].

В дальнейшем положение изменилось: с 50-х годов фортификационные работы при Яицком городке стали производиться под наблюдением военных инженеров, присылаемых правительством. В 1744 г. Яицкий городок был обнесен с одной стороны, от реки Чаган к старому течению Яика, двойным плетнем, между которым насыпана земля. Снаружи на всем своем протяжении плетень обмазали глиной и опоясали рвом. Все это, по выражению известного географа П.И. Рычкова, «через посланных из Оренбурга инженеров, сколько возможно, по инженерной науке сделано» [44]. Значительно была пополнена за эти годы и крепостная артиллерия. Уже в 1748 г. оренбургский губернатор И. Неплюев донес, что в Яицком казачьем городке пушек и артиллерийских снарядов довольно и пороха от Канцелярии главной артиллерии и фортификации отпускается каждый год по 70 пудов, а свинца «по пропорции отпущать велено, что по состоянию оного городка… небеспотребно». При этом Неплюев отметил удивившую его деталь, свидетельствующую об искусстве казаков в военном, в том числе артиллерийском, деле: каждая пушка на валу установлена по казацкому обыкновению на особых лафетах, так что на все стороны «способно обращается». Работы по укреплению Яицкого городка велись и в последующий период. Передавая свои впечатления о нем, Паллас в 1769 г. писал: «Город построен весьма правильно наподобие полумесяца, а особливо к… Старице [45]. От Яика до Чагана вокруг укреплен неправильным бруствером с фашинником, также рвом, и на валу поставлены пушки» [46].

Следующим по своему значению укреплением на войсковой территории был Гурьев-городок, расположенный в семи верстах от устья Яика, на самом его берегу. По словам П. Палласа, Гурьев укреплен, лучше Яицкого городка: крепостные стены, сооруженные в отличие от яицких из камня, имели форму правильного прямоугольника. Над крепостной стеной возвышались четыре бастиона, а с северной и южной стороны – равелины. Недалеко от крепости стоял маяк, окруженный рвом и рогатками, именуемый Гурьевским редутом.

Между Яицким городком и Гурьевом вдоль всего правого берега Яика на протяжении целых 700 верст тянулись крепости и форпосты, расположенные в 20-30 верстах друг от друга. Они образовывали Нижнюю яицкую линию, или дистанцию. Крепости же и форпосты вверх по течению Яика, между Яицким городком и Рассыпной крепостью, составляли Верхнюю яицкую линию. Форпосты и крепости, как сказано, сооружались самими яицкими казаками, которые содержали в них постоянные гарнизоны общей численностью в тысячу человек. Многие казаки, ранее приезжавшие на форпосты лишь временно, для отбывания своей «очереди», с течением времени стали оседать тут, обзаводиться хозяйством. Под защитой форпостов пустынные до того берега Яика начали постепенно заселяться. Немалую роль в этом сыграли переселенцы из России, в своем большинстве беглые крепостные. По словам русского этнографа и путешественника И.И. Георги, к 1769 г. по форпостам Яицкой линии проживало уже около 15 тыс. семейств [47]. Правительство неусыпно наблюдало за состоянием Яицкой линии. В 1745 г. оренбургский губернатор отправил для инспектирования Нижней дистанции полковника Пальчикова. Последний нашел, что укрепления на форпостах недостаточно надежны, что у многих казаков «плохие лошади, а у других их совсем нет» и т.д. В связи с этим 19 марта 1746 г. появился указ, возлагавший на Яицкое Войско новые обязанности по содержанию Верхней и Нижней дистанций. Учитывая, что кочевники переправляются через Яик именно в нижнем его течении, правительство потребовало перераспределить форпостные гарнизоны таким образом, чтобы основная часть их приходилась между Индерскими горами и Гурьевом-городком. Форпосты с гарнизоном в 100 и более человек предписывалось тщательно укреплять, вместо землянок построить в них «наружные избы» и дома для приезжих офицеров, между форпостами, а также на левом берегу Яика для безопасности иметь свои караулы и «в степь разъезды». Кроме того, для своевременного оповещения о приближении неприятеля велено было построить на возвышенностях «маяки», а при них содержать реданки (пикеты) из трех конных казаков, «каждый одвуконь». Маяки предписывалось обвязывать камышом или сухой травой и при появлении неприятеля зажигать. По такому сигналу старшины из Яицкого городка должны были тотчас посылать форпостам помощь.

В результате всех этих мер форпосты к 70-м годам превратились уже в довольно значительные укрепления. Там, где не было леса или другого строительного материала, форпосты укреплялись плетнями и земляным валом. При всех без исключения форпостах были построены высокие каланчи для караула.

Вместе с тем правительство резко повысило требования и по отношению к форпостным казакам. Оно настаивало, чтобы они «о двуконь были», имели исправное оружие, заготовляли сено. Форпосты предписывалось инспектировать ежемесячно, а казаков, у кого найдено будет «ружье неисправно и лошади худы», жестоко наказывать. Наконец, старшинам категорически запрещалось предоставлять форпостным казакам отпуска по семейным или другим личным делам, «кроме нужнейших по команде посылок». Горе тому казаку, который отлучился бы самовольно с форпоста. «Ежели кто из казаков, – гласила инструкция об охране форпостов, – будучи в службе, бежит… при собрании Войска в Кругу нещадно наказывать и содержать в тюрьме скована месяц; а буде в другой раз учинит, тому оное наказание усугубить… держать в тюрьме, заковав руки и ноги в железа, два месяца».

Служба форпостных казаков сводилась не только к охране укреплений, но, что являлось не меньшим для них бременем, также к строительству и содержанию их. Указ от 23 ноября 1748 г. казакам Илецкой станицы, например, повелевал: «Оплот, которым крепость обнесена, оным же казакам всегда в надлежащей исправности содержать, и ежели где б хотя и мало обветшает или обвалится, то немедленно всем обществом починивать». Башни для пушек или батареи, построенные «из здорового и нетолстого лесу», с надежными настилами и навесами, тоже следовало содержать всегда «в надлежащей исправности». 2 октября 1767 г. для восстановления сгоревшей Баксайской крепости, построенной форпостными казаками в 1761 г., по приказу Военной коллегии с Нижних форпостов была отряжена казачья команда в 100 человек. Иначе говоря, форпостные несли тяжесть всевозможных повинностей. По их собственным словам, они употреблялись «в излишние и не принадлежащие до них крепостные работы». В довершение ко всему на форпостных казаков возложена была также далеко не легкая обязанность прокладывать и содержать дороги и сооружать мосты. В начале 60-х годов XVIII в. к самому Гурьеву-городку казаками были проложены «прямейшие дороги» и некоторые форпосты перенесены на новые места.

К тому же служба, да и вся жизнь на форпостах были сопряжены с постоянной опасностью. В ответ на экспансионистскую политику самодержавия, да и по собственной инициативе калмыцкие и казахские феодалы совершали частые набеги на яицкие земли, грабили, убивали людей, сжигали поселения. В донесении Военной коллегии о положении на Яике астраханский губернатор сообщал, что кочевники «повсягодно набегают… и берут на промыслах людей, а иногда и рыбные промыслы разоряют, которые уже от них неоднократно созжены были». В 1726 г. хан Абазгаир «в большом собрании», т.е. с многочисленным войском, отважился напасть даже на Яицкий городок. С целью предупреждения нападений губернатор И. Неплюсв приказал Яицкому Войску на левом берегу Яика «в осеннее время степь до самого Каспийского моря везде повсягодно выжигать». Однако набеги на земли яицких казаков не прекращались и в последующие десятилетия. Так, в 1756 г. капитан Неклюдов рапортовал с форпоста Каленый Орешек о нападении казахских баев с отрядом в двести человек на караул, находящийся «при пастьбе конского казачьего табуна». Нападению также подвергся Яманхалинский форпост. Казака Самарцева наездники изрубили саблями, угнали весь скот, а базы, сено и телят сожгли. Только в 1759-1760 гг., как это видно из официального реестра Оренбургской пограничной экспедиции, во время нападений на яицкие форпосты было убито девять, а захвачено в плен 46 казаков и других поселенцев. Судьба пленных была печальной: их превращали обычно в домашних рабов или продавали работорговцам. Даже в тех случаях, когда на промыслы выезжало все Войско, требовались особые предосторожности: на сенокос, например, казаки выезжали вооруженными, причем выставляли на высотах караулы на верховых лошадях. Как только караульщики замечали вдали наездников, они давали сигнал ружейным выстрелом. Косцам же в таких случаях приходилось, «оставя… работу, вступать в свое ружье, и всем совокупно во оборону себя приуготовлять» [48].

Самодержавие, преследовавшее свои колонизаторские цели на окраинах, сознательно натравливало казаков и других поселенцев на соседние народности, разжигало братоубийственную войну между ними. Что же касается самих казаков, они были кровно заинтересованы в поддержании мирных отношений со своими соседями. Нельзя забывать также, что в среде самого яицкого казачества находились башкиры, казахи, калмыки и татары. Существенную помощь оказывали самодержавию казацкая старшина и богатые казаки. Под разными предлогами и без них яицкие старшины, надеясь, что правительство оценит их «заслуги», организовывали походы против кочевников, захватывали пленных, угоняли скот. Летом 1760 г. они угнали у казахов несколько тысяч овец и, несмотря на неоднократные просьбы хана Нурали к яицкой канцелярии, не возвращали, а зимой того же года, как узнаем из письма хана, яицкие старшины угнали у кочевников около 8 тысяч лошадей. Спустя полгода хан жаловался оренбургскому губернатору, что Атаман Бородин отдал только около половины лошадей, об остальных заявил, что они «пали». Возвращенные лошади оказались при этом «все почти жеребята двулетки и старые и негодные кобылы». Хан подчеркивал, что этим поступком яицких старшин «весь киргиз-кайсацкой наш народ недоволен».

Ссылаясь на необходимость укрепления обороны Яика и повышения в этих целях боеспособности казачества, царские власти постоянно усиливали свои требования по службе к Яицкому Войску. Указ Военной коллегии от 17 мая 1735 г. о содержании иррегулярных войск в Оренбургской губернии, например, повелевал, чтобы «казаки к службе во всегдашней исправности были», имели «надлежащую справу, то есть добрых и сытых лошадей, исправное ружье, а именно: сабли, турки, а по нужде уже сайдаки и копье – и были б на лошадях ко всякому воинскому действу способны и проворны и в одежде не нужны», для какой цели регулярно «чинить им смотры». В том же году был издан указ, обязывавший Войско ежегодно снаряжать команды для объезда окрестных хуторов и розыска беглых. Еще до этого, в 1747 г., Яицкое Войско было подчинено в военном отношении оренбургскому губернатору, что повлекло за собой, разумеется, дополнительный контроль.

К новому увеличению объема военных и других повинностей яицкого казачества привело утверждение «Проекта» И. Неплюева в 1760 г. При Неплюеве Яицкое Войско получило военное устройство, приблизившее его к иррегулярным частям. «По учиненному ныне штату, – докладывал Неплюев, – весь Яицкого Войска корпус на семь полков, или станиц, разделен, и в каждом по пяти сотен, то есть по пяти сот человек рядовых положено». Казаки каждого полка заносились в полковые списки, из которых один хранился в войсковой канцелярии, а другой у полкового писаря. Был определен также новый порядок отбывания службы казаками. В разделе «О справе и должности казачьей» значилось, что «казак есть нерегулярный и легкий служилый человек» и, как таковой, он должен быть к походу во всякой «готовности, иметь не меньше (!) двух надежных и сытых лошадей и исправное ружье… при том же… хотя недорогую, но, сколько можно, добрую и достаточную одежду». Должности старшин в полках предписывалось замещать имущими казаками. Даже от сотников требовалось, «чтобы они пред рядовыми как в лошадях, так и в конском уборе… и в ружье и во всей справе отменную и лучшую исправность имели» [49].

Летом же в присутствии войскового Атамана и остальных старшин проводился смотр казаков, их военной выучки в пешем и конном строю «по их казацкому обыкновению со стрелянием в цель, напусками друг на друга и еще как надлежит». Тех казаков, «кои в экзерциции лучше действие и исправность покажут», рекомендовалось «особо отмечать и впредь при произвождениях [в чинах] предпочитать», тех же, «которые при… смотре явятся неисправны и надлежащей сбруи не имеют… в исправность приводить». Позднейший указ, от 1769 г., требовал учинить смотр «казаков по собрании всех… во всей ли исправности находятся», уже не один раз, а «по дважды в год».

Наряду с этим новый штат Яицкого Войска избавлял богатых казаков от несения военной службы, или своей «очереди», официально санкционировал их право посылать на службу вместо себя «желающих» казаков и других лиц – наемников. Таких «добровольцев», искавших насущного хлеба, всегда было множество, и поэтому богачи по существу переставали отбывать службу в Войске, и не только в мирное, но и в военное время. По этому поводу П. Рычков не без иронии отмечал, что хотя богачи казацкой своей службы не отбывают, но зато именно они пользуются всеми выгодами мирной жизни, правом участия в промыслах и т.д., в то время как служащие казаки лишены этой возможности. «Да и что может быть лутче, – вопрошает он многозначительно, – как быть вольным в Яицком городке, торговать рыбою и набогатиться, не исправляя никакой службы».

Все увеличивавшиеся требования по службе лишали казаков, в первую очередь несостоятельных, свободного времени, необходимого для хозяйственных занятий. Упомянутый выше указ от 17 мая 1753 г. повелевал так занять казаков службой, чтобы они «праздно не шатались и в непотребства не впадали». Еще при строительстве Нижней яицкой дистанции Войско выговорило себе освобождение от дальних разорительных командирований, как бы взамен за содержание форпостов и крепостей по линии. Но это условие тоже не соблюдалось правительством. Уже в феврале 1744 г. Яицкому Войску было приказано снаряжать в Оренбург казаков «от осьмисот до тысячи человек», из которых «половина будет при Оренбурге, а другая в Орской крепости и на Кизилах… в осторожность от набегов». Для Яицкого Войска это было очень тяжелое требование. Вот почему Войско, «объявляя свои нужды», а также то, что отправка в Оренбург лишит казаков возможности участвовать в главном их промысле – рыболовстве, просило Военную коллегию, «дабы из определенного к ним наряду… осьмисотного числа убавить», ибо и без того «многие казаки опешили и пришли в найвядшую скудость» (курсив мой – И.Р.). Кроме этого яицкие казаки участвовали во всех войнах и во многих военных походах русской армии в XVIII в.

Самодержавие, естественно, было заинтересовано в увеличении численности Яицкого Войска. Между тем численный рост Войска за счет «естественного прироста» шел очень медленно. В 1724 г., после переписи, Яицкое войско насчитывало 3 196 человек, а в 1767 г. (уже вместе с форпостными) – всего 4 200 человек «действительно служащих» казаков. Это объясняется еще и тем, что казаки не желали записывать своих детей в казачью службу, сознательно уменьшали им годы и т.д. В Яицком городке, рапортовал генерал Фрейман в 1772 г., он обнаружил множество «малолетков», которым давно исполнилось 18 лет, которые к службе годны и даже женаты, но родители их «уменьшают оныя лета единственно для того, чтоб некоторое время [им] не быть в службу записанными». Правда, в случае необходимости Войско могло выставить до 12 тыс. человек (с «малолетками» и «отставными») [50].

Внутри государства в результате крепостнической политики царизма резервы «свободных людей», которыми могло бы пополняться казачество, были исчерпаны. Тогда правительство приказало оренбургскому губернатору причислить к Яицкому Войску в качестве «сверхкоштных», или сверхштатных, т.е. находящихся на службе без уплаты им жалованья, всех перебежчиков – калмыков, казахов и пр. Таких людей, искавших на Яике спасения от своих феодалов, было много. Так, калмыки Ябляк и Чабанг Бархеевы, убежавшие из улуса Зайсанга Дондупа «из-под владения ротмистра из калмык» Данилы Деретю, пришли в Яицкий городок, и явились к войсковому Атаману Бородину, и в том же году определились в казаки. Однако вскоре владелец, узнав о месте пребывания своих подданных, потребовал их возвращения. Вызванные в войсковую канцелярию, Бархеевы заявили, что они ушли из своего улуса «от убожества» и от «междуусобного калмыцкого разорения», и, став яицкими казаками, хотя и сверхштатными, наотрез отказывались возвратиться в улус [51].

Из подобных перебежчиков – казахов, калмыков, татар – при Яицком Войске был образован особый корпус. Сверхкоштные избирали своих собственных старшин и пользовались известным правом самоуправления. По служебной или военной же части они подчинялись яицкому войсковому Атаману и числились при отдельных казацких полках; большинство отбывало службу при Яицком городке. Число их к концу 70-х годов значительно увеличилось. «В главном городке их, – писал Георги, – приняли они до тысячи и более татар и калмыков в казаки, которые и живут в предместье». Но с течением времени немало сверхкоштных поселилось и при форпостах.

С 1738 по 1745 г., за 7 лет, по Верхней яицкой дистанции поселились 574 калмыцкие семьи. Несмотря на свое неравноправное положение в Войске, переселенцы предпочитали оставаться на Яике, чем возвращаться на родину. В 1745 г. царское правительство, которое получало от калмыцких «владетелей» множество жалоб на бегство их подданных на Яик и прием их в казаки, распорядилось опросить калмыков, хотят ли они вернуться в свои улусы. 10 июня 1745 г. И. Неплюев доложил, что казаки-калмыки «от Войска Яицкого спрашиваны, желают ли от Яицкого городка в калмыцкие улусы идти», и в ответ они заявили, что «ежели-де Яицким Войском в калмыцкие улусы под неволю пошлют, то они на степи помереть намерены, а в те улусы идти не желают». И это, несмотря на то что требования по службе, объем военных и всевозможных иных повинностей казаков на протяжении XVIII в. неуклонно увеличивались. Говоря о службе в Яицком Войске, оренбургский губернатор И. Неплюев подчеркнул, что ни у одного из подведомственных ему нерегулярных войск служба «не столь трудная, как яицкая войсковая, во многих нарядах состоящая».

Всей своей тяжестью военная служба ложилась на беднейшую часть яицкого казачества. Богачи же, те, кто был в состоянии нанимать вместо себя на службу других, освобождались от несения ее. Невзирая на это, богатые казаки сохраняли за собой и название, и все права «действительно служащих», хотя в действительности никакой службы в Войске не отбывали. Отсюда следует, однако, и другой не менее важный вывод, а именно: военная слава, завоеванная на протяжении столетий Яицким казачьим Войском, принадлежала не богачам, эксплуататорам, а бедному, трудовому казачеству.



Золочено у Яикушки
Его бело донышко,
Серебряны у Яикушки
Его белы краешки,
Жемчужные у Горыныча
Его круты бережки!
(Яицкая казачья песня)


ЯИК, КОРМИЛЕЦ НАШ ЯИКУШКА


Поистине несметные богатства таила в себе Яицкая земля! Тут и бескрайние степи, покрытые исполинской, сочной травой, полноводные реки, изобиловавшие рыбой, обширные соленые и пресноводные озера, тенистые вековые рощи и леса, в которых водилась всевозможная дичь, горы с залежами драгоценных металлов… Все это считалось «общевойсковой собственностью» яицких казаков. Основу хозяйства казаков, по официальным данным, а также по единогласному утверждению современников, издавна составляло промысловое рыболовство. (Это нашло свое отображение в гербе Яицкого Войска: на войсковой печати изображен вооруженный казак, стоящий на двух больших рыбах.) П. Паллас, посетивший в 1767 г. Яик, писал: «Главный промысел и упражнение яицких казаков состоит в рыбной ловле, которая нигде в России столь хорошо не разпоряжена и законами не ограничена, как в здешнем месте» [52]. В Яике в огромном количестве водились стерлядь, сазан, шип, белая рыбица, щука, судак, бершик, лещ, головня, чехонь и множество другой рыбы. Однако основным богатством реки была знаменитая красная рыба – осетр, севрюга и белуга. По свидетельствам современников, отдельные экземпляры красной рыбы, в особенности белуги, достигали пяти аршин в длину, осетров и белуг меньше четверти аршина не ловили, даже сазаны были так крупны, что некоторые из них весили пуд и больше. Яицкая красная рыба, а также икра славились далеко за пределами России. Известный немецкий экономист К. Плотто писал, что только в Яике и Волге водится красная рыба, «из которой добывают столь известную в Германии и всей Европе икру», и что именно «яицкая икра считается самой превосходной».

В поисках пресной воды красная рыба дважды в год входила огромными косяками из Каспийского моря в Яик: весной – для метания икры и осенью – на зимовку. Временами напор рыбы бывал столь сильным, что она ломали, учуг, или закол, и ее приходилось отгонять пушечными выстрелами.

Раньше учуг принадлежал казне и находился несколько севернее Гурьева. Это наносило большой урон рыболовству яицких казаков. В 1748 г. как бы в виде вознаграждения казакам за постройку и содержание ими Нижней яицкой дистанции правительство распорядилось открыть гурьевский учуг на 8 саженей с обоих берегов, а с 1752 г. в ответ на неоднократные ходатайства Войска оно отобрало откуп учуга у астраханских купцов и за ту же сумму – 5 406 руб. – отдало его Яицкому Войску. В том же году гурьевские учуги были разобраны казаками и перенесены к Яицкому городку.

«Главные рыболовства» на Яике, во время которых производился лов самой ценной, красной рыбы, основывались на естественном стремлении последней подняться по реке для метания икры и зимнего отдыха. Зимнее рыболовство, или багренье, продолжалось с начала января по март, весенняя, иначе вешняя, или севрюжья, плавня – с апреля по июнь, а осенняя плавня, или осенние, ловы, – с начала октября по ноябрь.

Внешне каждое рыболовство выглядело весьма идиллически. Ловля начиналась в определенный день и час, и по определенному сигналу – выстрелу из пушки, и не иначе как в присутствии всех допущенных к ней казаков.

Вот как описывает начало багренья очевидец А. Левшин: «В назначенный день и час являются на Урал атаман багренья… и все имеющие права багрить казаки, всякой в маленьких одиночных санках… Прибыв на сборное место, становятся впереди атаман и около его несколько конных казаков для соблюдения порядка, а за ним рядами все выехавшие багрить…. до нескольких тысяч… Атаман, на которого все взоры устремлены… бросается в санки, дает знак… и за ним скачет все собравшееся Войско. Тут уже нет никакого порядка и никому пощады» [53].

Рыболовный атаман с отрядом казаков назначался войсковой канцелярией к каждому рыболовству для наблюдения за «порядком» и разбирательства тяжб, могущих возникнуть. Должность эта была очень выгодная, и ее, как правило, занимали ставленники старшин. В 1734 г. в жалобе на атамана Г. Меркульева казаки указывали, что «сын ево, атаманов, Иван Григорьев, почти повсягодно бывает на рыбной ловле при казаках атаманом» [54].

Правом участвовать в главных рыболовствах пользовались далеко не все жители Яика и даже не все казаки. Принимать участие в них могли лишь действительно служащие и жалованные (получающие жалованье) казаки. Значительная часть яицкого населения – отставные, «малолетки», сверхкоштные казаки, поселенцы и форпостные казаки – была лишена этого права.

Но даже среди действительно служащих казаков далеко не все имели реальную возможность рыбачить. Это объясняется тем, что рыболовство предполагало наличие определенных довольно значительных средств, которых у многих не было. Для участия в багренье, например, казаку необходимо было иметь железную пешню (своеобразный лом с рукояткой для пробивания лунок во льду), набор багров и подбагренников, при помощи которых извлекали рыбу (белугу) из-подо льда, лопаты, одни или несколько саней с упряжками для перевозки орудий лова и рыбы, двух-, трехмесячный запас продовольствия и фуража и другое снаряжение, необходимое во время багренья, – корзины, лопаты и т.д. Багров рыболову нужно было иметь несколько. «Баграчей» всегда выезжал «с пешнею, лопатою и несколькими баграми, коих железные острия лежали на гужах хомута у оглобли, а деревянные составные шесты длиной в три, четыре, иногда в 12 сажен тащатся по снегу» [55].

В своем тяжелом и нередко опасном труде баграчей не мог обходиться без посторонней помощи. Поэтому к прочим расходам прибавлялись дополнительные – по оплате содержания помощников, на обязанности которых были очистка прорубей, замораживание, погрузка и перевозка рыбы, варка пищи, приготовление ночлега, починка инвентаря и др.

Многие казаки, однако, не имели не только средств для приобретения всего необходимого, но даже 4-6 руб. [56] для покупки в войсковой канцелярии справки – ярлыка, или «печатки», – на право участия в багрении. Наконец, перед самым ловом рыболовный атаман проверял, всякий ли казак имеет при себе ружье, чтобы в случае нападения можно было защищаться. Это давало атаману дополнительные возможности «отсеивать» от рыболовства неугодных казаков.

Во время багренья казаки постепенно спускались вниз по течению Яика. Река на протяжении сотни верст разделялась условно на участки. Каждый участок, подлежащий разбагриванию в один день, составлял «рубеж», или «удар».

Ввиду большого количества казачьей бедноты в Войске существовал обычай, по которому первый день багренья предназначался для того, чтобы казак мог продать свой улов и приобрести необходимые для «сборки» предметы. «С самого начала, – говорит Паллас, – ловят только один день, дабы скудные казаки могли на вырученные деньги закупать корму для лошадей и другие нужные вещи». Если казака в этот первый день постигала неудача, что случалось довольно часто, то он уже, разумеется, участвовать в ловле не мог. Настоящее багренье – коловертное, приносившее самый крупный улов, начиналось лишь спустя несколько дней, ниже по течению реки.

Все это приводило к тому, что неимущие казаки бывали вынуждены продавать за бесценок свои ярлыки более состоятельным. Подобным образом вынуждены были поступать и те в большей своей части бедные казаки, которые отбывали службу по найму за других. Широкую торговлю ярлыками производила также войсковая старшина, получавшая их по нескольку [57]. Таким образом, право на багренье превратилось по существу в привилегию имущих, в руках которых и сосредоточивалась основная часть ярлыков.

Еще большие перспективы, чем на багренье, открывались перед богачами казаками во время остальных рыболовств. Дело в том, что во время багренья другой казак, как говорит Паллас, «иногда во весь месяц не изловит на столько, сколько он должен дать подати на вооружение и заплатить имеющиеся на нем долги» [58].

Такие казаки, естественно, не могли уже самостоятельно участвовать в других ловах. К тому же сборка к весеннему и осеннему рыболовствам обходилась значительно дороже, чем к багренью. Весенняя, или севрюжья, плавня, например, продолжалась почти три месяца. Самостоятельной единицей тут выступала будара – большой челн (длиной 10-13 аршин, грузоподъемностью 25-40 пудов; приводилась в движение веслами). Рыбак, сидевший на носу будары за парными («пашными») веслами, именовался весельщиком, управлявший же кормовым веслом, обычно хозяин, – кормельщиком. Порядок ловли был в основном такой же, как и при багренье. По сигналу лодки плыли вниз по Яику до установленного рубежа. Весельщик запускал конец «плавленной» сети (сама она достигала в длину от 20 до 30 саженей), в то время как другой ее конец был прикреплен к поплавку. Когда сеть наполнялась рыбой, ее вытаскивали.

Запас продовольствия и фуража на севрюжью плавню составлял: хлеба сырого 3 и сухого 4,5 пуда, какурок (небольшие хлебцы на масле) около 1 пуда, овса 6 пудов. Сетей запасных полагалось четыре, из них по меньшей мере две новые. Значительные средства затрачивались на приобретение соли и предметов, необходимых при обработке и солении рыбы, приготовлении икры, вязиги, рыбьего клея, ножей, чанов, корзин, кадок, бочек, грохоток (решето особого устройства для приготовления икры) и т.д. К тому же, если при багренье можно было обойтись одним помощником, то тут их приходилось иметь не меньше двух.

В октябре начиналась осенняя плавня; тогда ловили уже всякую рыбу: осетров, белуг, севрюг, сазанов и сомов. Место одиноких будар занимали теперь «связки», или «двойчатки», – соединение двух лодок, или будар. Ловля двойчатками была обусловлена особым устройством применявшихся осенью сетей – ярыг, которыми могли управлять только с двух лодок. Ярыг необходимо было иметь несколько видов – с большими и меньшими ячеями применительно к разным сортам рыбы, которую собирались ловить. Легко понять, что сборка на осеннюю плавню обходилась еще дороже, чем на багренье и севрюжью ловлю, и была под силу в основном только состоятельным казакам.

С осенней плавней завершались главные рыболовства и начинались побочные ловы на Яике, его притоках, в старицах и озерах. Эти ловы начинались с конца ноября и продолжались недели три. Побочные ловы в отличие от главных не знали никаких ограничений: они производились уже не всем Войском, а в одиночку, «кто где хочет», что открывало более широкие возможности для предпринимательства. Основным рыболовецким орудием тут была уже не сеть, а невод. Неводы тоже бывали различные по своему размеру: осенние имели 100-150 саженей в длину, зимние же, подледные, достигали 2,5 версты. Невод, таким образом, был самым сложным и дорогим из орудий лова, и приобрести его мог лишь богатый казак. Не удивительно поэтому, что даже такой богач, как старшина И. Логинов, ездивший с казаками на Батрацкую пристань, «собрал на покупку невода с каждого казака по пяти копеек» [59]. (Это, кстати, не помешало ему в дальнейшем присвоить невод.)

Ловля неводами была связана со значительными дополнительными затратами. Она происходила обычно в «запорных старицах». Так назывались «черные» воды и «ерики», в которых летом при спадении воды «запирали» зашедшую в них рыбу, чтобы зимой выловить ее неводами. Запорные старицы закрывались «ослонами» – камышовыми заборами и толстыми, специально изготовленными для этой цели сетями. Сложной была и сама ловля неводом. Закрепив на берегу один конец невода («пятной»), рыболовы плыли поперек реки и постепенно выметывали его. Когда эта операция была закончена, другой конец невода («забегной») доставлялся опять на берег. Наполненный рыбой невод вытягивали вручную или стоявшим на берегу «воротом», к которому припрягали лошадей. Иногда, особенно при ловле в больших озерах, такая «тяга» продолжалась подряд по трое и больше суток.

Рыболовецкий инвентарь, по самым скромным подсчетам, обходился в 70-100 руб. (в XVIII в.). Совсем не случайно П. Паллас отмечает, что многие даже среднего достатка казаки предпочитают заниматься скотоводством и другими промыслами вместо «доставаемой с великим трудом прибыли от рыбной ловли» [60]. Доход от рыболовства был обычно прямо пропорционален затраченным на инвентарь и рабочую силу суммам. Эту мысль выразил со всей отчетливостью еще И. Неплюев в 1748 г.: «Промыслы их, [казаков], такие, – писал он, – что, кто больше капиталу имеет, тот… свой доход лучше получит» [61].

Это, кстати сказать, относится не только к рыболовству. Другой важной отраслью хозяйства на Яике, связанной отчасти с рыболовством, была соледобыча. Много тысяч пудов соли шло ежегодно на соление рыбы и икры. Места соледобычи находились далеко от яицких поселений. До середины XVIII в. соль добывалась главным образом в озере Грязном (за 270 верст от Яицкого городка), позднее преимущественно в Индерском озере, в 397 верстах от городка, и на Узенях, на таком же приблизительно расстоянии. Соледобычей имели формально право заниматься все без исключения казаки, в том числе отставные и малолетние. Но фактически это было под силу опять-таки только тем, кто располагал необходимыми средствами. Самыми громоздкими приспособлениями, которые нужно было доставлять по степи к соляным озерам, были лодки, ибо сам способ добычи соли выглядел, по словам Палласа, так: «Казаки [в]ходили в воду и с великим трудом, собирая оной череп [тонкий слой соли на поверхности воды] руками, клали в привезенные с собою колоды или лодки». Последние они «длинною веревкою привязывают к своим лошадям для вытаскивания на берег». Из его слов можно заключить, что при каждой лодке было занято по меньшей мере два человека: грузчик соли и погонщик лошади. На Индерском озере соль образовала мощный пласт, и ее приходилось ломать. На поверхности озера, писал П. Рычков, лежит заматеревшая соль, подобно льду, так что и ходить по ней можно, и лишь пробив пешнею, является рассол. Добыванием соли операция только начиналась: соль нужно было еще просушить, а потом «магазинировать» [62]. Размер дохода от соледобычи в конечном итоге также зависел от количества выставляемых работников, а также от наличия транспорта для перевозки соли и т.д.

Определяя хозяйственное значение охоты на Яике, П. Паллас писал: «…сверх того [рыболовства и соледобычи] еще здешние казаки ходят на звериный промысел и бьют кабанов, волков, бобров, степных лисиц и корсаков». В охотничьем промысле ежегодно бывало занято 500 и больше человек. Среди охотников на Яике существовала определенная специализация; различали сайгачников, гулебщиков и тех, кто охотился на тюленей.

Едва ли не крупнейшее значение среди других видов промысловой охоты имел «тюлений бой». Паллас сообщает, что зимой, когда приходят из моря тюлени в Яик, «при здешних морских берегах и при островах бьют их много на льду», а видом они «больше подобны наполненному салом мешку, нежели зверью».

Известное хозяйственное значение имел также лесной промысел. Лес шел на постройку домов и хозяйственных строений, на изготовление рыболовного и прочего инвентаря. В лесном промысле было занято также немалое число казаков.

Относительно крупное хозяйственное значение наряду с промыслами приобрело в XVIII в. Скотоводство [63]. Лошади и скот на Яике принадлежали преимущественно к так называемой русской породе. «В сей теплой стране, – рассказывает Паллас, – скот родится хорош и ростом велик, а особливо лошади нимало не уступают российским в… силе и пригожестве». Овцы же представляли собой смесь пород русской, казахской и европейской. Большое распространение получили курдючные овцы; один курдюк их, наполненный салом, весил до 30 фунтов, «а во всем баране и овце с курдюком около 5 пудов случается».

Скотоводство носило в основном экстенсивный характер, т.е. лошади и скот почти круглый год находились на подножном корму. Отсутствие надлежащего присмотра приводило нередко к массовому падежу скота. Вместе с тем происходил, правда еще в зачаточной форме, переход к стойловому содержанию скота. Об этом, в частности, свидетельствует такой промысел, как сенокошение. При хуторах и форпостах для содержания лошадей и скота строили «пригороды» и «базы». Заметна уже и известная забота об улучшении пород скота. Как сообщает Георги, казаки все более переходили «на общую для европейских овец породу».

Основной формой скотоводческого хозяйства на Яике был хутор. Правом занять землю под хутор, разумеется с санкции войсковой канцелярии, пользовался каждый казак, как служащий и отставной, так и «малолеток». В 1748 г., например, имея в виду существующую на Яике практику, правительство официально разрешило устройство хуторов в степи вблизи форпостов.

Хутора принадлежали как казакам, так и старшинам и, конечно, не были одинаковыми по своим размерам. Как сообщает И. Георги, иной казак имеет в «своем хуторе… скотины разной, как, например, от двух до трех сот лошадей, не меньше того рогатого скота, но гораздо более овец». Мы не располагаем абсолютными цифрами о поголовье скота в хуторах. Сохранились лишь отрывочные данные. Так, есть свидетельство о том, что в 1769 г. кочевники угнали с Карташовых хуторов от казака И. Осипова и его товарищей 110 лошадей, в 1774 г. у казака Ружейникова «с товарищи» – 494 лошади, а от кочующих при урочище Комелитском «яицких татар» – 900 лошадей» [64].

В крупных хуторах хозяйство велось нередко под наблюдением управляющих. Например, во главе хутора М. Бородина на реке Киндели стоял отставной казак М. Кандалинцев. Управляющим, или приказчиком, казака И. Лобика в начале 40-х годов XVIII в. был некий М. Бетмергенев и т.д. Кроме старшинских и казачьих на Яике существовало еще несколько войсковых хуторов в ведении войсковой канцелярии.

Наиболее крупные старшинские и казацкие хутора были благоустроенными хозяйствами. Так, богатый казак М. Кожевников в 1774 г. имел два жилых дома с «покоями», хозяйственные постройки и т.д. Мелкие и средние хутора, а таких было громадное большинство, имели довольно убогий вид. Жилищем в них служили полуземлянки (баски), построенные, по словам П. Палласа, «из плетней, которые снаружи обмазаны глиною или грязью».

На Яике существовали благоприятные условия для развития земледелия. Современники отмечали, что Яицкое Войско «пожаловано издревле пространными и плодоносными землями». Несмотря на это, в документах, исходящих от самих казаков, не раз отмечается полное якобы отсутствие хлебопашества в крае. В декабре 1720 г., например, в Коллегии иностранных дел на вопрос, «пашню промышляют ли» на Яике, яицкие станичники ответили, что «пашенной земли и хлебного жалованья не имеют, да и пахать не мочно» [65]. При оценке этого и подобных ему высказываний нужно, однако, иметь в виду их безусловную тенденциозность: такими заявлениями войсковая старшина стремилась добиться у правительства увеличения хлебного жалованья для Войска.

Наличие хлебопашества на Яике в XVIII в. подтверждается многими документальными данными. В мае 1740 г. казаки подали Военной коллегии жалобу, в которой писали, что еще при Атамане Меркульеве по приказам и по позволению его «многие старшины и казаки в удобных местах пашни распахивали немало, на которых хлеба родились довольные… быть может, не одна тысяча осмин»; новый же Атаман запрещает пахать вблизи Яицкого городка, «а посылает пахать в неудобное и дальнее место степи». Мы не знаем, чем кончился этот спор, однако источники не оставляют никакого сомнения в том, что хлебопашество продолжало существовать на Яике и в последующие десятилетия. В существовании земледелия на Яике при всем его слабом развитии нельзя сомневаться. Вместе с тем нужно занятие земледелием на Яике тоже предполагало большие затраты. Не случайно в упомянутой выше жалобе подчеркивалось, что на запрещении пахать настаивают те, «которые пашен производить не могут», т.е. бедные казаки, ибо они лишились пастбищ для своего скота.

Имеются достоверные сведения о развитии на Яике садоводства, бахчеводства, огородничества, а также о возделывании риса и хлопчатника. Особенно благоприятные условия имелись для развития бахчеводства. У самого Яицкого городка, отметил Паллас, «находятся по крайней мере 50 больших арбузных, бахчами называемых огородов», и вообще на Яике «неслыханное множество арбузов». Бахчи разделяли на длинные полосы, между которыми для орошения проводили воду по выкопанным и глиною обмазанным канавкам. Для поливки использовали «черпальную машину» (чигирь), которая строилась на берегах водоемов. Чигирь состоял «из обитого досками колеса, с которым слепая лошадь кругом ходит и которое задевает за зубчатое колесо вала. К сему пристановлено водяное колесо с рядом одна к другой привязанных бадей». Яицкие арбузы и дыни отличались высокими вкусовыми качествами. Если хлебопашество на Яике носило, надо думать, почти исключительно потребительский характер, арбузы и дыни предназначались отчасти для продажи. Наконец, началось разведение хлопка и риса. В указе от 25 января 1755 г. атаману Сакмарской станицы (подведомственной Яицкому Войску) предписывалось всячески способствовать татарам Сеитовой слободы «при посеве хлопчатой бумаги и сорочинского пшена… для введения в обычай показанного севу, в здешних местах еще никогда не бывавшего» [66].

Известное развитие получило на Яике также ремесло. «Между казаками, – писал современник, – есть слесари, кузнецы, столяры, плотники, портные и сапожники». Действительно, как узнаем из дел Сената, поручик Кротков во время своего пребывания в Яицком городке, в 1719 г., не заплатил казаку Я. Соснову «за токарную работу 1 руб.», портному-мастеру – 4 руб., шорнику за изготовление 6 узд – 2 руб., а также скорнякам за выделку 60 лисиц. Были также серебряных дел мастера, специалисты, изготовляющие лодки и прочий рыболовный инвентарь.

Появились и некоторые слабые зачатки мануфактуры. Беглый солдат, родом из Москвы, И. Мамаев на допросе в 1774 г. показал, что в Яицком городке он «жил у находящегося ж тамо русского мужика Федора Павлова, кой тамо содержал прянишной завод, и у того за пряниками сидел в шалаше». Поскольку Мамаев был человеком грамотным, хозяин определил его затем в свою лавку в качестве продавца продукции «завода». Примитивным видом «мануфактуры», надо полагать, был кирпичный завод вблизи Яицкого городка. «Кирпич, по неимению хорошей глины, – пишет автор «Описания» 1786 г., – самим казакам обходится с обжигою по 2 руб. 50 коп. тысяча, а в продажу идет против сей цены вдвое». Известь добывали тут же, под городком, из горы длиной в восемь верст, «которая имеет в себе белый мел, на употребление разного беления весьма способен» [67].

Сравнительно широкое распространение, по единогласному свидетельству современников, получил на Яике такой специфический вид ремесла, как производство сукна из верблюжьей шерсти. В анкете об экономическом состоянии Яицкого городка от 1761 г., например, сообщается, что здесь «прядут и ткут из верблюжьей шерсти весьма тонкие и чистые армяки и кушаки», причем заняты этим главным образом женщины. Широко известные в России яицкие армяки, «добротою очень схожи на английские камлоты» и нимало не уступали даже самому лучшему «бриссельскому» сукну [68].

Старшинское и казачье хозяйство, будучи в основном промысловым и скотоводческим, гораздо раньше и быстрее устанавливало связь с рынками сбыта, чем крестьянское земледельческое хозяйство. Такие продукты, как рыба – свежая, соленая, вяленая, мороженая, и продукты рыболовства – икра, вязига, клей большей своей частью, разумеется, предназначались для продажи. П. Рычков рассказывает, что казаки отправляют ежегодно по нескольку сот тысяч осетров, белуг и севрюг, свежих и просольных, и немалое количество икры и клея и разные великороссийские города, в чем «их главный промысел и состоит».

Иногда рыба и продукты рыболовства продавались на месте, на Яике, особенно со времени взятия на откуп учуга; рыбу покупали приезжие иногородние купцы и крестьяне – «рыбные промышленники». Купцы приезжали обычно со своими обозами, приказчиками и работниками даже из очень отдаленных мест. «К зимнему и осеннему лову рыбы, – отмечает И. Георги, – съезжаются купцы почти из целой России для покупки рыб, икры и рыбьего клею». Продажа рыбы, по его словам, так велика, что все казачье Войско может жить на вырученные деньги. В значительном количестве доставлялись рыба и икра и в Петербург, ко двору [69]. Наиболее богатые яицкие рыбопромышленники стремились сами сбывать рыбу на отдаленных рынках и для этой цели держали приказчиков,

Немалая часть яицкой красной рыбы, клея, а в особенности икры сбывалась за границу и составляла «важный предмет» внешней торговли. Это обстоятельство отметил также составитель распространенного французского коммерческого словаря XVIII в., подчеркнув, что красная рыба в России ловится в невероятном количестве в устьях Волги и Урала и добываемая из нее паюсная икра «в немалом количестве» идет на Запад, особенно в Италию и Францию, где «не пренебрегают оною на самых знаменитых столах». К. Арсеньев, наконец, также отметил, что экспорт красной рыбы, разным образом приготовленной, икры, рыбьего клея приносил Русскому государству в начале XIX в. ежегодной прибыли около 15 млн. руб. [70].

К важнейшим статьям яицкой торговли с другими областями страны относилась также соль. По Палласу, ежегодно «казаки для добывания денег в меженное время… возили [соль] в Самару и там отдавали в казенные магазины по десяти копеек пуд». Продавать по «указной цене» было не всегда выгодно, и поэтому нередко ее возили в города, обходя соляные «магазины». Указ 1752 г, категорически запрещал яицким казакам «потаемного провода в великороссийские города соли». Но распоряжение это осталось, вероятно, на бумаге. В 1772 г. капитан С. Дурново отметил, что соль казаки «продают по своей воле, получают от того немалую прибыль».

Для продажи предназначались в основном также продукты охотничьего промысла. Со времени основания ярмарки в Оренбурге, т.е. с середины XVIII в., казаки доставляли сюда на продажу кабаньи туши и клыки, сайгачьи кожи и рога, корсачьи, лисьи, волчьи и другие меха, лебяжьи шкурки и пр. В справочнике 1788 г. отмечается, что приезжие на Яик купцы покупают тут меха разных степных зверей, как-то: лисиц, волков, зайцев. Туши диких свиней отправлялись также ко двору. Что же касается продуктов «тюленевого промысла», то они продавались обычно астраханским купцам. Последние отправляли тюлений жир на кожевенные заводы или же употребляли его для производства «серого мыла», применявшегося в суконном производстве, а тюленьи кожи «через европейскую торговлю» шли на обивку баулов, на чемоданы, на опушку шапок и др.

В немалом количестве сбывались лошади, крупный и мелкий рогатый скот и продукты скотоводства. «От реки Яика, – пишет Паллас, – гоняют много скота на Волгу и далее, также отпускают множество сала и кож в те места, в коих есть кожевенные и мыльные заводы, как, например, в Казань, Ярославль, Арзамас и другие города». В 1732 г. приказчик казака Лобика, Мамбет, с несколькими работниками ездил в Хиву для продажи 60 лошадей и 14 верблюдов; казак Шублин жаловался на неуплату ему денег за 37 собственных лошадей, проданных купцу Хурбакдакову из Волжской калмыцкой орды. Отдельные казаки, как отмечали современники, получали большие доходы от продажи скота и лошадей. Некоторые суммарные данные о продаже скота (включая оренбургский и казахский) и продуктов скотоводства с Яика находим у Левшина: овец, по его утверждению, ежегодно продают в Арзамас, Муром, Симбирскую и Саратовскую губернии до 150 тыс. голов, овечье же сало возят в Петербург или в Ригу, невыделанные кожи сбывают от 100 до 200 тыс. штук, а рогатый скот идет главным образом в Казань.

Несколько слов о сбыте предметов яицкого ремесла. Широкую известность получили яицкие армяки, которые летом носил простой народ не только в соседних с Уральской землей губерниях, но и в Москве и Петербурге. В указателе ярмарок XVIII в. отмечается, что приезжающие на Яик купцы «покупают здесь в большом количестве кушаки и армяжные полотна». Яицкие армяки отправлялись также в Среднюю Азию. В записях Троицкой пограничной таможни за «сентябрьскую треть» 1772 г. значится привозного «армяку яицкого штучек лутчих в отпуску в город Ташкент – 10, средних в отпуску в Киргизскую среднюю орду – 2, последних – 42» [71].

Как видим, продукция яицких промыслов, скотоводства и ремесла предназначалась в значительной мере для сбыта. Но одновременно старшинское и казачье хозяйство выступало и в качестве потребителя. Из центральных областей страны на Яик доставлялся хлеб, произведения мануфактурной промышленности – оружие, металлические изделия, одежда, снасти, предметы роскоши и т.д.

Одно из первых мест среди привозных товаров принадлежало, бесспорно, хлебу. В своем рапорте от 2 февраля 1761 г. гурьевский комендант капитан Хиряков просил Оренбургскую губернскую канцелярию поощрять приезд купцов «для вольной продажи хлеба», ибо в нем «обывателям и обретающимся на службе по форпостам яицким казакам самая необходимая потребность есть». В прошении казаков значилось, что приезжают «в казачей городок Яик от Сызрана купецкие люди и крестьяня со всякими товары и сесными припасы». Яицкие казаки, как сообщал в своем рапорте от 17 августа 1774 г. из Яицкого городка гвардии капитан Маврин, «все генерально хлеб покупают» [72].

Более полный перечень товаров, привозимых на Яик, находим в «Анкете» шляхетского корпуса от 1761 г.: среди них упоминаются «сермяжные: сукна, холст, пестрядь и прочие мелочи». В справочнике за 1788 г. значится, что на ярмарки на Яик «приезжают разных городов купцы, привозят хлеб, шелковые и бумажные товары, шерстяные материи, сукна». Судить о том, какое важное значение приобрели на Яике торговые связи с другими областями страны, можно на основании «Наказа» яицким депутатам в Комиссию 1767 г. Депутатам поручалось добиваться права свободной торговли Яика с остальными областями государства, «чтобы всякий приезжать сюда свободно перед прежним охоту имел и из за того, чтобы была всякого звания людям вольность как сюда приезжать, так и отсюда отъезжать».

Немаловажную роль играла также транзитная торговля с Востоком через Яик. В 1744 г. И. Неплюев предложил Сенату учредить в Гурьеве таможню, мотивируя это тем, что от транзитной торговли со среднеазиатскими народами «немалая как казенная, так и купеческая прибыль быть может». Только за первую треть 1772 г. таможни, находившиеся на территории Яицкого Войска, собрали с восточных товаров пошлин на сумму 822 р. 22 к. Татары Сеитовой слободы даже торговали с далекой Индией, оттуда привозили «садовой балзамин», разные красители, хину и т.д. Из списка товаров хивинского каравана (ограбленного вблизи Яика кочевниками) видно, что сюда доставляли бухарские халаты и хивинские ткани, персидские пояса, серебряное оружие, мерлушки, сафьяны, башмаки «савровые», «выбойчатые» бумажные занавеси и др. [73].

Важное место среди товаров, закупаемых казаками на рынке, кроме продовольствия занимали одежда и, конечно, вооружение. Яицкие казаки, по наблюдению этнографов XVIII в., носили не только «обыкновенное казацкое», но и «польское платье», а богатые казачки, «не заботясь ни о пряже, ни о ткании, – одеяние из купленного всего».

Наглядное представление о том, какие именно предметы приобретались на рынке богатыми казаками, дают следующие примеры. Весной 1760 г. кочевники отняли вблизи Тополинской крепости у казака Данилы Гордеева «арчак со всем убором, ружье ценою в 4 рубли, две сороки (женский головной убор) ценою 7 рублев, рубахи женские александровские… два сарафаны – кумашной, синий да крашенинной, башмаки красные, сорок аршин холсту по 4 коп. аршин, зипун зеленой, цена – 4 рубля, сапоги красные – 1 рубль 40 коп., кумача красного три аршина, цена 60 коп., холсту 6 аршин тонкого, 4 рубля». В июне 1770 г. под Муромом неизвестные лица отобрали у яицкого казака Осипа Иванова «персидской серебром кушак в двадцать рублев, платок тальянский в два рубля, две рубахи с портками шелковые в семь рублев, мушкетон в четыре рубли, сабля в два рубли, один пистолет в два рубли». Казак Я. Почиталин, по его собственным словам, послал в августе 1773 г., в виде подарка Е. Пугачеву на Усиху «зипун новой зеленой з золотым позументом, которой было он сшил для своего сына, бешмет канаватной… кушак шелковый хорошей да шапку бархатную черную». Как видим, все перечисленные предметы купленные. Приобретение на рынке предметов одежды и роскоши вошло в быт богатых казаков. В 1718-1719 гг. поручик Темецкой взял у казака Е. Сары «кумачей и занавесок на 3 рубли», а поручик Коротков у атамана Ст. Филимонова – «ковер в 4 рублев», у казака Дм. Макарова – «азбуку скорописную, писана золотом», стоившую 1 руб. Генерал Черепов в 1767 г. отнял у старшины Н. Мостовщикова карманные часы, представлявшие в то время большую редкость [74].

К рынку приходилось обращаться и небогатым казакам. Покупными, например, были хлеб, рыболовные снасти и другие необходимые для рыболовства предметы. На рынке закупали также вооружение и снаряжение, ибо на каждом смотре и перед отправкой на службу у казаков проверяли, имеют ли они исправное и «потребное по их образцу» ружье, коней, обмундирование. Повышение требований по службе поэтому усиливало зависимость казаков от рынка. Так, из указа Военной коллегии видно, что «они бывают в русских городах и покупают про свои нужды пороху и свинцу, також смолу и скобы для делания лодок, и железа и стали». Покупной была в основном и одежда рядового казака. По словам Георги, форпостные казаки, хотя «беднее и унылее», чем те, которые живут в Яицком городке, но в прочем, «что касается до платья и обычаев», они одеваются совершенно так же, как и прочие казаки.

Главным торгово-ремесленным центром и одновременно крупнейшим поселением в крае был Яицкий городок, иначе Большой Яик. В нем, как говорилось, находились важнейшие войсковые учреждения и проживала основная масса казачества. В начале 1751 г. город стал жертвой пожара, во время которого сгорела войсковая канцелярия, все церкви, 2 263 двора и прочие строения. Уцелело всего 550 домов за городским валом. Указом от 24 февраля 1751 г. город разрешено было отстроить, при этом «по высочайше утвержденному плану», с тем чтобы улицы были расширены (не уже 12 сажен). Яицкий городок стал быстро восстанавливаться. Паллас не без восхищения писал в 1769 г.: «Город построен весьма правильно. Число деревянных, по старинному русскому обыкновению построенных, однако хороших домов простирается до трех тысяч... Главная улица, или перспектива… через весь город простирающаяся… широка и украшена наилучшим строением». На этой улице находились войсковая канцелярия, собор и рыночная площадь, под городком раскинулась Татарская слобода; местом для гулянья служила тенистая роща по берегу реки. Наряду с деревянными в городке стали строить и каменные дома. Каменными, например, были здания войсковой канцелярии, собор и две церкви, шестиярусная колокольня, дома отдельных старшин и казаков и даже некоторые хозяйственные постройки. В 1821 г., как сообщает А. Левшин, в городке насчитывалось до 2 500 домов, из них около 200 каменных. «Дымных черных изб, – замечает он, – казаки… не знают: кто бы как беден ни был, печь у него всегда с трубою». В городке, преимущественно на Большой улице, было «множество лавок». Внушительное сооружение представляла собой высокая колокольня, украшенная башенными часами.

Военное назначение Яицкого городка, стремление жителей строить свои дома в черте укреплений или вблизи них не могли не повлиять на архитектурный его облик. Улицы в городке (кроме главной), имевшие каждая свое название – Большая, Обломная, Толкачева и т.д., были по большей части узкие, всюду царила неимоверная теснота. По словам очевидцев, дома городка местами так близко примыкали друг к другу, что можно было свободно переходить с одной крыши на другую, а улицы по большей части тесны… и некоторые так узки, что двум телегам разъехаться почти невозможно.

Яицкий городок был одним из самых значительных поселений этой части страны, с числом жителей приблизительно в 30 тыс. человек. По заверению Палласа, «город весьма многолюден», а майор Билов, посетив в 1772 г. Яик, даже нашел возможным писать об «обширности здешнего городка». Гвардии капитан С. Маврин в письме П.С. Потемкину от 12 августа 1774 г. тоже отметил: «… городок так велик, что превзошел мое чаяние, ибо вокруг имеет около семи верст». По одним данным, в нем насчитывалось «одних казаков до 15 тысяч душ» (из них 4 тыс. «действительно служащих»), по подсчетам генерала Фреймана, из городка, имевшего около 4 тыс. дворов, после подавления восстания 1772 г. ушло человек «обоего пола тысяч до тридцати». Если считать, что на яицких форпостах проживало такое же примерно количество людей, то общую численность населения Яика к 70-м годам XVIII в. можно, конечно условно, определить в 50 тыс. человек [75].

Значительно менее данных сохранилось о Гурьеве-городке. Судя по высказываниям очевидцев, это было небольшое поселение. Кроме комендантского дома, церкви и порохового склада, в нем не было хороших строений. Да и они все были деревянными. Казачьих домов в городке насчитывалось около сотни. Медленный рост городка современник И. Лепехин объяснял тем, что расположен он «на весьма нездоровом месте». Солончаки и болота, на которых он стоит, «делают тяжелый воздух», а сырость «такое множество рождает комаров, что надобно иметь особливую привычку, дабы сносить сию досадную тварь». В 18 верстах от городка находился остров, названный Каменным, который «жителям служит прогулкою». Интересное описание гурьевского кремля оставил нам генерал Шенетр. Кремль, по его словам, обнесен «каменного стеною из кирпича и извести, высотою до 2-х сажен, фигурою четвероугольник, длиною и шириною по 100 сажен». В кремле жил комендант с 38 солдатами и сотней казаков. Вблизи городка построен меновой двор «из кольев и досок», куда с наступлением зимы съезжались для мены астраханские купцы, яицкие казаки и соседние кочевники [76].

Относительно небольшими поселениями были еще в то время на Яике форпосты. Об Еманхалинском форпосте тот же Шенетр писал: «Фигуру имеет регулярного квадрата, длиною каждый бок… 23 сажен, обнесен кругом в два ряда плетнем с насыпною между оным земли, около которого небольшой ров с поставленными впереди рогатками». В форпосте находились небольшая казарма, караульная «при воротах» и 16 казачьих домов – «деревянных и плетеных». Рядом с ними стояли плетеные «загороди» для скота. Форпосты располагали обычно одной - двумя пушками. Несколько большими, чем форпосты, были яицкие крепости – Сарайчиковская, Баксайская, Кулагинская, Горская, Калмыковская.

Получив некоторое представление об условиях жизни и быта яицкого казачества, небезынтересно будет также выяснить состояние грамотности на Яике в XVIII в. Еще в своем челобитье правительству от 1719 г. казаки указывали, что поручик Е. Кротков, «будучи на Яике, брал насилством своим в писари от яицких казаков и приезжих людей из лавок, всех 40 человек». В жалобе от 1739 г. правительству казаки писали, что они выбрали Атаманом И. Карпова и по обычаю «в том ему за разными нашими руками подписались». О развитии грамотности свидетельствует, в частности, разветвленная переписка войсковой канцелярии с правительственными учреждениями, форпостами и соседями.

Грамотных людей на Яике в это время видим и среди нерусских казаков. 22 декабря 1723 г. работный человек, который «написан» у татарина казака Ивана Салмина, Муста Нурганеев, 27 лет, прибывший на Яик в 1716 г., сообщал о себе: «Кормлюся работою своею, учу грамоте татарских детей». В 1769 г. войсковая канцелярия ходатайствовала об определении в муллы Абрашита Мулина, который «к переводу азиатских писем… способен». Яицкий казак, родом туркмен, Балтай Идоркин, 25 лет от роду, с первых дней Крестьянской войны 1773-1775 гг. был при Е.И. Пугачеве «писцом татарского языка». Он, кстати сказать, являлся автором первого указа Е. Пугачева казахскому Нурали-хану [77].

И все же грамотных людей в крае явно не хватало. Оренбургский губернатор И. Неплюев, принимая во внимание, что в Яицком Войске «и из молодых людей грамотных и учащихся тому весьма не столько, сколько нынешний штат и сие учреждение требует», предложил в 1748 г. построить в Яицком городке «на войсковой кошт особые один или два покоя и содержать… одного или двух учителей». Старшинам он рекомендовал «иметь попечение, чтобы не только их старшинские, но и знатных казаков дети» обучаемы были грамоте, чистому письму, арифметике. В заключение Неплюев настаивал, «чтоб каждого к тому потребному и полезному обучению поохотить» и впредь при замещении старшинских должностей грамотных людей предпочитать, безграмотных же «выше урядничья… чина не производить». Нельзя сказать ничего определенного о судьбе этого проекта, однако ясно то, что грамотность среди казаков, хоть медленно, все же распространялась. В 1762 г., например, старшина Логинов своих посланцев с челобитной к казакам «по дворам посылал и подписываться приказывал». По словам П. Палласа, между казаками встречались «уже люди знающие», причем, по его мнению, это было результатом оживленной хозяйственной жизни и торговых связей края. Об известной тяге к знаниям свидетельствует наличие у казаков «азбуки золотной» и, наконец, то, что в Калмыковой крепости, как сообщает Паллас, было нечто вроде «музея». Примером образованного для своего времени человека может служить секретарь повстанческой Военной коллегии в восстании 1773-1775 гг. сын рядового казака И. Почиталин, которому в это время едва исполнилось 20 лет. Манифесты и другие документы, написанные им, помимо своей содержательности и политической целеустремленности отличаются несомненным литературным достоинством. Состояние грамотности в XVIII в. на Яике, понятно, нельзя идеализировать, так как основная масса казаков оставалась, конечно, неграмотной. И все же положение тут и в этом отношении несколько отличалось от тех областей страны, где господствовало крепостничество.



Один ловит много, а другой ничего,
и так один перед другим остается скуден.
(Донесение Яицкого казачьего Войска от 1769 г.)


СКУДОСТЬ И БОГАТСТВО


Яицкое казачество – эта «община равных» – на самом деле не была таковой ни в экономическом, ни в правовом отношении. Глубокая пропасть отделяла старшину и богатых казаков от массы казачества.

Официальное оформление яицкой старшины в привилегированный слой началось со времени правительственных реформ 20-х годов XVIII в. Уже с середины века для лиц, претендовавших на занятие старшинских должностей в Войске, был установлен повышенный имущественный ценз. Царский указ от 17 мая 1753 г. требовал, чтобы атаманы и старшины были люди «добросостоятельные». К имущественному цензу прибавился вскоре и служебный. «По их [войсковому] уставу, – говорит Паллас, – не должно выбирать того в старшины, который прежде не был десятником, сотником и войсковым есаулом и не служил в городе» [78]. Если условия, названные Палласом, и не всегда соблюдались, все же шансы рядового казака стать когда-либо старшиной стали к середине XVIII в. ничтожны.

Положение старшины особенно упрочилось после того, как войсковой Атаман стал назначаться правительством, а все остальные старшины утверждаться им же. С этого времени войсковая старшина фактически вышла из-под юрисдикции войскового Круга. Старшинские должности из выборных превратились в несменяемые; что же касается состоятельных казаков, то они старались добиться назначения на старшинские посты через Военную коллегию. Атаман И. Логинов, например, «поскольку уже тогда заведен был обряд, что Коллегия по заручной… жаловала в старшины», обратился за протекцией к калмыцкому хану и по его рекомендации был произведен Военной коллегией в старшины, «Утвержденный» старшина пользовался преимуществами перед своими менее удачливыми коллегами.

Не последнюю роль стал играть теперь и наследственный принцип. В прежние годы сыновья старшин были рядовыми казаками. Но с течением времени за ними стало закрепляться официальное звание «старшинских детей». Последнее обстоятельство принималось теперь во внимание при замещении старшинских должностей. (Так, упомянутый выше Логинов, добиваясь старшинства, ссылался на то, что он «старшинский сын».) В 1767 г. воинская канцелярия ходатайствовала «о произведении старшинских детей Мартемьяна Бородина и Федора Митрясова в то ж Войско в старшины». Таким образом, вместо выборных и сменяемых старшин на Яике в XVIII в. появились целые замкнутые старшинские роды – Меркульевых, Бородиных, Тамбовцевых, Митрясовых, Логиновых и др. [79].

Старшины, которые теперь не зависели от Круга и были «подсудны» одной Военной коллегии, не замедлили воспользоваться своим привилегированным положением. Они стали самовольно распоряжаться угодьями, которые с самого начала возникновения казачества считались общевойсковой собственностью. Казаки жаловались в 1738 г. правительству, что Атаман Меркульев «косит на себя обилие войсковые сенные покосы в хороших местах и багрит ис под учуга рыбу про себя, особливо ж в Баршовской речке ловит сазанов тысячи по две и по три».

Обычными стали случаи, когда под разными предлогами старшины взимали с казаков множество незаконных поборов. Казаки жаловались в 1736 г., что бывают с них с каждого ежегодно сборы «от осми гривен до рубля» да с рыбного багренья, а также «подводные и сенокосные» около 6 тыс. руб. в год, кроме того, чрезвычайные налоги «на строение церквей и украшение святых икон… на городовую всякую поделку и припасы и [на] посылаемые в Петербург, в Москву… и в другие городы с отписками… в Оренбург и протчия места в конвоях, особливым караульным, отъезжим в степь и командированным в патрули».

С другой стороны, старшины перестали отчитываться в израсходовании ими войсковых сумм, или казны. В 1738 г. казаки доносили, что хотя по распоряжению Атамана «со всех казаков в каждом году многие денежные сборы бывают», но, куда идут деньги «в Войске… никакого явного известия нет». С течением времени вымогательства старшин еще более возросли. В 1752 г. войсковая канцелярия взяла у правительства на откуп учужный и соляной сборы. Откупная сумма составляла 10 409 руб. в год, между тем с казаков, как они сами показали, в 1774 г. взыскивали 30 тыс. руб. Эти деньги взимались старшиной частями, три раза в году, «чтоб удобнее было обмануть Войско». Всю разницу, которая оставалась после уплаты откупной суммы, старшины присваивали себе.

Не удовлетворяясь, однако, и этим, старшина стала присваивать также значительную часть денежного и провиантского жалованья, отпускаемого Войску из государственной казны. Так, Атаман Меркульев «из присланного на Яик жалованного вина употребил… на Войско малое число, остальное издержал на свои расходы». Атаман Бородин, возведенный в 60-е годы в армейские подполковники, уже «Войско презирал» и «не только никакого отчета в сборах не давал, но и жалование Войску года за два… не выдавал, сказывая, что сборов будто бы недостаточно было в откупную сумму». Когда казаки стали все же требовать от Бородина отчета, он развязно ответил, что «Войску до того нет дела», а потом «многих наказывал плетьми, яко озорников и людей мятежных» [80].

Преемник М. Бородина атаман П. Тамбовцев и его помощники и вовсе перестали выдавать казакам жалованье. В 1771 г. казаки показали, что старшины уже «за шесть лет определенного от Е.И.В. денежного жалованья не производили и, куда оное девали, неизвестно». Другими словами, старшины пользовались своим положением и поддержкой правительства в целях личного обогащения.

Не удивительно, что временами требовались специальные правительственные распоряжения, чтобы ограничить непомерный аппетит старшин. Так, указ Военной коллегии 23 ноября 1748 г. требовал от них, чтобы «с казаков отнюдь ничего и ни под каким видом не вымогали». Но разумеется, подобные распоряжения оставались на бумаге, они были бессильны изменить что-либо в установившейся практике. Последнее признала даже Екатерина II. По ее словам, каждый старшина «желал… жить набогатясь, спокойно» и поэтому тщательно скрывал все свои преступления. В отдельных случаях старшины стали использовать казаков в личных целях: для охраны своих хуторов и т.д. Во время сенокошения для охраны косцов войсковая канцелярия отправляла в степь команду в 500 конных казаков. Но, как узнаем позже, старшины и после окончания сенокоса оставляли эту команду вблизи своих хуторов «для сохранения отстоящего на хуторах скота».

Низшее положение по сравнению с войсковой занимала наказная, походная, или временная, старшина. Так именовались старшины, должности которых оставались по-прежнему выборными и подлежали лишь утверждению войсковой канцелярией. Войсковые старшины не упускали случая подчеркнуть свое более высокое положение. Например, Атаман Бородин, отстаивая преимущественные права войсковой старшины, рапортовал правительству, что «по здешнему обыкновению всегда, походные старшины именуются [те]… которые выбираются из рядовых». При этом он с иронией заметил, что «таковых походных старшин, ежели числить точию (действительно – И.Р.) старшинами, то можно до половины войска набрать». Походные старшины, близко примыкая к рядовому казачеству, выступали часто в качестве представителей его интересов. Отсюда понятно стремление правительственных властей и высшей старшины ликвидировать и эту последнюю выборную должность в Войске.

В XVIII в. углубилась не только разница между старшиной и казаками, но и неравенство в среде самого казачества. Это выразилось в появлении, с одной стороны, небольшого слоя богатого, или «капитального», казачества, с другой – массы средних и совершенно неимущих казаков.

Уже в описании Яицкого городка 1721 г. «конным» казакам противопоставлялись «пешие», т.е. безлошадные. В 1773 г. в ответ на предложение Е. Пугачева бежать «всем Войском» на Кубань яицкие казаки показали: «У нас есть много бедных людей, так подняться нечем».

Сама яицкая войсковая канцелярия в своей отписке Военной коллегии в 1769 г. признавала, что наряду со старшинами и казаками, у которых одних «лошадей по десяти и по двадцати и более…, при Войске много всяких скудных, бедных, маломощных, которые поправиться сами собою не в состоянии». В своем указе от 19 марта 1746 г. правительство упрекало войсковую канцелярию в том, что «казаки и в нынешней на Низ (т.е. на Нижние форпосты) командирации по большей части об одной лошади, и то худоконны были».

Часто бедные казаки не имели средств для приобретения не только лошади, но даже вооружения. В своем рапорте от 21 февраля 1745 г. генерал Киндерман сообщал оренбургскому губернатору, что в тысячной команде яицких казаков, находившейся в его подчинении, всего находится 46 сабель, а у 949 человек сабель не имеется. Генерал галантно предлагал выдать казакам сабли, пришедшие в негодность, которые в Тобольском цейхгаузе [81] находятся и «от старости лет заржавели». Только ценой огромных усилии могли такие казаки удержаться на той грани, которая позволяла им отбывать воинскую службу и тем самым сохранить казачьи права. К ним именно относятся слова войсковой отписки от 1721 г., что ради сохранения казачьих прав они «закладывали жен и детей», а также замечание Палласа относительно того, что даже после продажи своего (рыбного) улова иной казак не выручит «столько, сколько он должен дать подати на вооружение и заплатить имеющиеся на нем долги».

Лишенный возможности отправлять военную службу за собственный счет, бедный казак вынужден был как в мирное, так и в военное время бросать свое хозяйство и за определенную плату, или, как говорили, «по найму», отправляться служить за другого, более состоятельного. По установившемуся обычаю трое имущих казаков нанимали одного «маломощного». За свою трудную службу в условиях непрерывной борьбы с кочевниками-феодалами, нанимавшийся казак получал обычно от нанимателя не более 10 - 30 руб. в год «на подмогу». Если учесть, что на эти деньги он должен был заново купить или обновить вооружение и снаряжение, приобрести лошадь, запастись на год продовольствием и фуражом и прокормить свою семью, то ясно, что это была ничтожная сумма. Даже в тех случаях когда при дальних командировках «подмога» наемникам была в два-три раза больше, денег не хватало. Не случайно войсковая канцелярия в 1769 г. в связи с отправкой команды в Кизляр писала, что хотя казаки на сей раз «брали подможные деньги рублей по осмидесяти, но и на те покупали лошадей и платили долги, а остальные вынуждены были покидать женам и детям на пропитание». Только крайняя нужда могла заставить казака заниматься опасным ремеслом военного наемника.

В «Наказе» 1767 г. прямо отмечалось, что, хотя эти казаки «тягость и труды несут немалые», они, не имея иного выхода, вынуждены наниматься «из низкой цены, потому что уже обойтись нельзя». Для уяснения того, каков был реальный размер платы наемника, приведем реестр цен на Яике в XVIII в., составленный на основе свидетельств многочисленных документов.

Реестр цен на Яике в 20 - 70 годах XVIII в. [82].

Мука (четверик) 2 р. 30 к.
Крупа (четверик) 2 р. 90 к.
Осетры (десяток) 10-30 руб.
Икра рыбья (пуд) 1-2 руб.
Соль (пуд) 4-8 коп.
Водка (бочка) 2 руб.
Овес (четверть) 1 р. 65 к.
Сено (пуд) 5 коп.
Дрова (сажень) 2 руб.
Двор (средний) со строением) . . . 60-75 руб.
Лошадь (средняя) 7-10 руб.
Лошадь (породистая) 50 руб.
Ишак 3-6 руб.
Корова (средняя) . 2-4 руб.
Овца 50 коп. - 1 руб.
Мерлушка 20-30 коп.
Шерсть верблюжья (пуд) 1-2 руб.
Кафтан (простой, сермяжный) . . . 1 р. 20 к. - 1 р. 50 к.
Бурка (простая) 80 коп. - 1 руб.
Бурка черкесская 3 р. 70 к.
Рубаха и порты (простые) 40 коп.
Рубаха и порты (шелковые) .... 3 р. - 3 р. 50 к.
Шуба овчинная 3 руб.
Шапка с лисьим околышем .... 1 руб.
Рукавицы (простые) 20-25 коп.
Пояс (простой) 1 руб.
Сапоги яловые (простые) 60 коп.
Сапоги красные 1 р. 40 к.
Шпоры 30 коп.
Онучи (сермяжные) 20 коп.
Холст (аршин) 4 коп.
Кумач красный (аршин) 20 коп.
Ружье (среднее) 4 руб.
Пистолет (средний) 2 руб.
Сабля (простая) 2 руб.
Сабля (посеребренная) 8-10 руб.
Сабля (позолоченная) 20 руб.

Однако богачи-наниматели нередко и вовсе не выполняли своих обязательств по отношению к наемникам. Они не заботились о своевременной уплате им жалованья или о посылке на смену других «сменщиков». Как доносил 17 июня 1772 г. из Кизляра генерал Фрейман, подчиненные ему казаки уже четыре года бессменно отбывают службу на Кубани, а семьи их на Яике «ходят по миру». В то же приблизительно время походный атаман Чапов рапортовал из Гурьева, что его команда «несет отягощение и обиды», ибо казаки «по наймам… в недостаток крайней пришли». Действительно, не имея права отлучаться во время командировок даже для закупки продовольствия, казаки оказывались вынужденными покупать его втридорога у богачей, т.е. у тех, кого они избавляли от трудов и опасностей военной службы и к которым нередко попадали «в неоплатные долги» [83].

Углубление имущественного и социального неравенства в среде казачества было прежде всего результатом новых экономических явлений, развития товарных связей и денежного хозяйства. Значительные доходы приносило богатым казакам в первую очередь промысловое рыболовство. В августе 1774 г. казаки сообщили капитану С. Маврину, что на весеннюю, или севрюжью, плавню «выезжают всех тысяч до десяти подвод». Если учесть, что в этой плавне никогда не участвовало более 2 500 – 3 000 человек, то на одного казака приходилось в среднем по три подводы. С другой стороны, по словам казаков же, севрюг «обыкновенно в телегу накладывают по сотне». В 20-50-х годах XVIII в. сотня севрюг стоила около 100 руб. Таким образом, тот казак, который имел три подводы и соответствующее число помощников (не говоря уже о тех, кто имел подвод и работников значительно больше), с одних «севрюжьих дорог» получал около 300 руб. дохода. Если считать, что приблизительно такую же сумму он выручал во время багренья и осенней плавни, то годовой доход казака с тремя подводами составлял около 1 тыс. руб. [84]. К этому следует добавить еще доходы от «побочных» рыболовств, от соледобычи, скотоводства, морского промысла и др.

Дополнительными источниками для богатых казаков служили торговля и ростовщичество. Казак И. Лобик, ездивший в 1735 г. в Хиву для закупки тканей и бухарских халатов, имел при себе около 690 руб. Казак Осип Иванов, следовавший в 1770 г. в Муром, вез с собой на разные покупки 220 руб. Большие доходы приносил меновой торг с кочевниками, уже привыкшими к употреблению предметов русской мануфактурной промышленности и хлеба, а также торговля со Средней Азией. Богатые казаки выступали посредниками в этой торговле, причем не гнушались переправлять за границу даже запрещенные («заповедные») товары. Так, казак Карташев донес на Атамана Меркульева, что тот отправил в Хиву и Бухару «заповедной порох и свинец, и олово».

В июне 1762 г. несколько яицких казаков было наказано за беспошлинную мену с казахами: казаки меняли муку, крупу и прочее на овчины. Всякое стеснение торговли вызывало недовольство у обеих сторон. В 1744 г. хан Абулхаир писал губернатору Неплюеву, что его казахи «по несвободности купечества сумнительства имеют». Вместе с тем ханы не упускали случая подчеркнуть всю важность этой торговли. В том же 1744 г. Джали-бек писал оренбургскому губернатору: «У нас в улусах в Средней орде все… желаем, чтобы как ваши, так и наши торговые [люди] торговали во всяком благополучии» – и учтиво заверял, что, «хотя и далеко кочую, только сердце мое к вам блиско».

Пользуясь неосведомленностью кочевников, купцы и богатые казаки беззастенчиво обманывали их. «Как киргисцы не очень искусны в торгу и берут при промене много худых товаров и всякой мелочи, – читаем в географическом словаре XVIII в., – то российским купцам приходит от них великая прибыль». Нередко богачи выступали и в качестве ростовщиков. Выше мы говорили о казаках, которые попадали к ростовщикам «в неоплатные долги» и даже «закладывали жен и детей». В деле от 1719 г. упоминается казак, который, скрываясь от заимодавцев, «жил в прикрытие у Афанасия Назарова». В начале 70-х годов атаман И. Логинов просился в Калмыцкую орду «для собрания отцовских долгов». В то же приблизительно время жена Атамана А. Бородина дала по «обязательному письму» 100 руб. в долг калмыку Боучи и т.д. [85].

В результате всего этого в руках отдельных старшин и казаков сосредоточивались значительные денежные капиталы. Еще И. Неплюев в 1748 г. писал о тех казаках, «кто имеет знатный капитал, торги и разные промыслы». В 1767 г. казак П. Тамбовцев, как докладывал П. Потемкин, за выдвижение его на атаманскую должность «учинил подарок» капитану Чебышеву – 5 тыс. руб. В то же время Плотников на допросе 24 июля 1774 г. сказал с горечью: «Какие мы капитальные люди, вить ежели и нас с домами та продать, так денег столько не достает». И в то же время, как вспоминает А. Левшин, он жил в Сарайчиковой крепости у казака, имевшего около 700 голов крупного рогатого скота, 10 тыс. овец, 500 лошадей и получавшего ежегодно дохода 35-40 тыс. руб. [86].

Перед нами довольно яркая картина углубившегося имущественного неравенства на Яике в XVIII в. Однако для уяснения самого характера социально-экономических отношений, складывавшихся тут, необходимо установить, на эксплуатации какого именно труда основывались крупные старшинские и казачьи хозяйства.

Обратимся к главной по своему значению хозяйственной отрасли края – промысловому рыболовству. В апреле 1762 г. Атаман М. Бородин доложил Военной коллегии, что при последнем лове «те токмо в авантаж себе возымели, у кого было работников много, а скудные и одинокие (т.е. совсем без работников) более в тягости остались». О том, что рыбные промыслы обслуживались именно наемными работниками, рассказывает и А. Левшин. В осенней плавне, по его словам, каждый казак имеет у себя работника, и на промыслах не могут они обходиться без помощи довольного количества бедных киргизов и иногородних работников, приходящих тысячами в Уральск из Владимирской, Нижегородской, Пензенской, Симбирской и Саратовской губерний.

Наемными работниками у богачей были в действительности многие из тех казаков, которые участвовали в рыболовстве как будто «самостоятельно». П. Небольсин, наблюдавший багренье на Яике, писал, что обычно перед началом рыболовства казаки соединялись в артели по нескольку человек в каждой с целью помогать друг другу при лове, а добычу делить поровну. Но богатые казаки, продолжает он, составляют у себя «артели из работников, которых иные имеют человек по сорок». Высказывание Небольсина полностью подтверждается сообщением и других очевидцев. А. Рябинин пишет: «Большая часть артелей составляется так: богатые казаки нанимают бедных к себе в работники». Таким образом, наряду с настоящими «складочными» артелями в яицком рыболовстве существовали и подложные, фиктивные артели, состоявшие из казаков-работников, нанимаемых богачами казаками. Еще большее количество работников было занято на гурьевских рыбных и морских промыслах, которые принадлежали главным образом астраханским купцам. По словам современника, тут были ватаги с числом наемных работников до 1 500 человек [87].

Аналогичным было положение и в других отраслях хозяйства – на хуторах, в соледобыче и т.д. О том, какой труд в основном в них применялся, с предельной ясностью говорит губернатор Неплюев. В своем «Проекте» он пишет, что на Яике «от одного промышленного или заводного человека многие свои извороты, а убогие, нанимаясь в работы, и пропитание свое получают». «Проект» обязывал войсковых старшин всегда ведать, «кто у кого наймется служить и работы исполнять». Поскольку беглые часто находили «приют» на яицких хуторах в качестве работников, Сенат предписал в 1752 г. И. Неплюеву наблюдать за тем, чтобы в пределах его губернии и на Яике впредь не смели «никаких пришлых и беспаспортных... в работу принимать» [88]. Работники встречаются также у форпостных казаков. В марте 1760 г. кочевники взяли в плен «находящихся по реке Утве в лесной работе казаков и их работников» 8 человек. Можно привести также примеры найма в ремесле: в 1723 г. некий М. Степанов работал по найму у кузнеца М. Губаря в Яицком городке, К. Никитин – у сапожника В. Сергеева и т.д. Труд наемных работников, что особенно важно, находил применение как в казачьих, так и в старшинских хозяйствах. Работников встречаем также у отставных казаков и малолетков.

Некоторое представление об общем количестве работников на Яике дает перепись 1723 – 1724 гг. Согласно этой переписи, на 3 195 человек действительно служащих казаков приходилось 267 «батраков и работников». На самом деле, надо полагать, число работников было значительно больше, ибо в переписные списки попал лишь вполне «легальный» элемент. Во время переписи войсковой Атаман доложил, что отсутствует еще 19 казаков, которые, избегая регистрации, находятся «в бегах». Если даже у казаков были мотивы уклоняться от переписи, то, разумеется, тем более они были у работников, состоявших в большинстве своем из беглых крепостных. Понятно поэтому, что хозяева всегда стремились скрыть их от регистрации. В 1772 г. генерал-майор Фрейман докладывал правительству, что казаки о самих себе дали неправильные сведения, «а о работниках их и совсем умолчено» и что из Яицкого городка, который «имеет в себе до 4 000 дворов», перед его прибытием «ушло работников более 2 000 человек». Выходит, таким образом, что в среднем на каждые два двора теперь приходился один работник, или около 50% дворов имело работников.

Мы вынуждены пользоваться этими далеко не совершенными средними цифрами из-за отсутствия других, более исчерпывающих. В действительности, разумеется, громадное большинство казачьих хозяйств, как это убедительно явствует из итогов переписи 1723 – 1724 гг., вовсе не имело работников. Согласно переписи, в 1724 г. 263 казака имели по одному, 18 казаков – по два, а 3 казака – по три работника. Некоторые работники жили у хозяев вместе со своими семьями. В других случаях работники, будучи записанными за одними казаками, в действительности служили у других.

К наемным работникам на Яике можно причислить и так называемых гулящих людей. Если «работные люди» являлись чаще всего постоянными рабочими, батраками, то «гулящие» были временными, сезонными работниками, которые «кормились» случайными заработками.

Как «работные люди», так и «гулящие» были формально, разумеется, свободными людьми, насколько вообще можно говорить о свободе в тех условиях. Они не «прикреплялись» к какому-либо владельцу, не имели средств производства, свободно переходили от одного нанимателя к другому, считались «вольными». Работодателей – старшин и зажиточных казаков – мало занимало происхождение нанимаемых ими работников – являлись ли те беглыми крепостными, солдатами и пр. Им нужна была рабочая сила, при этом возможно более дешевая. Крайне любопытен в этом отношении диалог между правительственными следователями и яицким поселенцем С. Оболяевым, владельцем умета. На допросе 11 июня 1774 г. Оболяев заявил, что множество беглецов «у яицких казаков по хуторам… в работниках бывают», причем хуторяне у них «паспортов не спрашивают». Следователи поинтересовались, почему сам Оболяев, у которого в работниках служило трое беглых крепостных, не узнал, кто они такие, не спросил у них паспортов. На это Оболяев ответил со ссылкой на священное писание: «Да как же де не прийнять-та, вить слово Божие повелевает странных призирать и питать, так же мне что нужды спрашивать прихожева, имеет ли он пашпорт или не имеет?!». Выслушав это объяснение, следователи пытались устыдить его: «Поэтому ты, хоть разбойника, так примешь?» – сказали ему с укоризной. Но Оболяев ответил, что нанимателя не может интересовать происхождение его работника. «Да мне-де что до етова нужды, – заявил он, – хотя бы он с виселицы был, вить не я в ответе, [а] он, а я должен исполнить слово Божие!» [89].

В громадном своем большинстве работники на Яике – пришлые люди, но встречались также работники-казаки. О том, что они «живут в работе», показали, например, на допросе весной 1724 г. отставные казаки И. Кузнецов, 40 лет, Д. Мостовщиков, 60 лет, А. Кунишников, 60 лет, И. Сластин, 60 лет. Следует отметить, что в работники-казаки шли в основном отставные или увечные. Если же бедный казак был способен нести воинскую службу, то ему «выгоднее» наниматься вместо другого казака, отбывать «очередь» вместо него. Заработок «легального» военного наемника все же несколько превышал заработок «нелегального» работного человека, искавшего на Яике спасения от крепостничества и вынужденного поэтому наниматься на любых условиях.

К сожалению, мы не располагаем данными о размере заработка и других условиях работы батраков и работников. Однако положение пришлого, «иногороднего» наемного работника, почти всегда скрывавшегося от попечительного ока властей, было тяжелее положения военного наемника. Произвол работодателя по отношению к работнику – вот единственная норма, которая по существу регулировала отношения между ними. Под покровом патриархальности скрывалась самая жестокая эксплуатация. Неумолимо растущий в стране феодально-крепостнический гнет выталкивал из насиженных мест крестьян, побуждая их искать облегчения своего положения на окраинах страны. В прежние времена массы беглых устремлялись главным образом на Дон. Но когда после подавления восстания под предводительством К. Булавина в 1708 г. полицейские репрессии приняли небывалые размеры, большая часть их стала направляться на Яик. Все правительственные распоряжения, запрещавшие яицким казакам принимать беглых под страхом жестоких наказаний, оставались без результатов. В 1772 г., например, генерал-майор Фрейман с беспокойством доносил правительству с Яика, что тут «каждому беглому пристань открытая».

В укрывательстве беглых и снабжении их подложными документами принимали участие не только казаки, но и старшины. Делалось это очень часто, разумеется, далеко не бескорыстно. В 1734 г. казак Д. Гузик донес на атамана Г. Меркульева, что тот укрывает беглых за деньги. Часто старшины и казаки, когда речь шла о выдаче беглых, даже оказывали открытое сопротивление властям. В 1759 г., например, «для изыскания… беглых и безпашпортных» на Яик прибыл с армейской командой поручик Марычев. Подчиненные Марычева – есаул, капрал и трое солдат – явились и к старшине И. Логинову. Но последний, как доносил Марычев, «есаула и капрала с солдатами с двора согнал и, напав на солдат с немалым числом людми и з дубинами, одного солдата… ударил в голову… и проколол ему левую руку копьем, и притом кричал людям, кто с ним был, чтоб их бить до смерти». Явившись потом в дом Атамана, Логинов «говорил при многих, что ежели он, Марычев, сам в дом к нему, Логинову, придет или ково пришлет, то де он [его]… ис пистолета застрелит» [90].

Такое трогательное попечение о беглых со стороны старшин и богатых казаков объясняется хозяйственными соображениями. Ведь беглые крепостные, солдаты, вообще все те, кого власти преследовали, представляли собой дешевую, почти даровую рабочую силу. Не удивительно поэтому, что старшины и казаки, т.е. будущие работодатели, зачастую сами подговаривали их к бегству на Яик, причем, конечно, не скупились на всевозможные обещания. Они сулили им полную безопасность на новом месте и всяческое благополучие. В 1720 г., например, казак Вавилов, будучи в Сызрани, подговорил солдата Петра Клементьева бежать на Яик, уверяя его, что «ежели б де он жил у них, и он бы был лутче маэора», ибо «кто де к ним на Яик збежит, и тот будет лутчи маэора, а выдачи де от них никогда не будет». На самом же деле условия оказались совсем иными: бежав на Яик и прожив тут некоторое время работником, Клементьев предпочел вернуться в свою часть, в Сызрань [91], несмотря на суровое наказание, которое ожидало его. Конечно, подобные случаи добровольного возвращения беглых с Яика были чрезвычайно редки. Вместе с тем не подлежит сомнению, что из всех категорий работников на Яике в самых тяжелых условиях находились именно работники из беглых.

Картину ужасного положения работников, занятых на соледобыче в начале XIX в., оставил нам очевидец, наблюдавший добычу соли на Эльтонском озере. Работники, говорит он, делятся на ломщиков соли и возчиков; «ломщики подвержены особенным болезням, происходящим от остроты соленого щелоку, от недостатка в свежей воде и хорошей пище, а особливо от нездорового воздуха на озере. В июне и августе щелок бывает так остр, что проедает ломщикам на ногах раны, кои часто бывают смертельными. Несмотря на сие, многие ходят на озеро даже без сапогов… раны замазывают они воском… Сие не производит никакой целительной силы» [92].

Наряду с наемным трудом в старшинском и казачьем хозяйствах в XVIII в. стал применяться, хотя и в несравненно меньших размерах, труд феодально зависимых людей. После восстания 1772 г. на Яике старшина Бородин подал рапорт о возвращении «дворовых его людей, калмыка Удрю с товарищи». Дворовых людей у отдельных старшин и даже казаков встречаем уже в 20-х годах. В «расспросных сказках» 1723-1724 гг. содержатся такие записи: у казака Семена Чернова «дворовой купленной человек Петр Михайлов», который живет «у него, Семена, во дворе». В феврале 1724 г. допрошен «крепостной дворовой человек» казака Ивана Щелкина Яков Никитин, 14 лет, который «живет у него, Никитина, во дворе по крепости» и т.д. Феодально зависимых встречаем не только в Яицком городке, но также на форпостах и хуторах. Генерал Фрейман в рапорте от 12 июня 1772 г. упоминает, правда без всяких пояснений, о «невольниках с хуторов». Под «невольниками» в данном случае, нам кажется, следует понимать пленных. Приблизительно в это время (зимой 1771 г.) по приказу правительства несколько сот «послушных» казаков отправилось в погоню за калмыками, бежавшими через Яик на Восток. Во время сражения многие калмыки были убиты, а жены их и дети взяты в плен» [93].

Такие пленные, как увидим, оказывались фактически на положении зависимых людей, лишенных возможности вернуться когда-либо домой. Так, 8 декабря 1723 г. в войсковой канцелярии был допрошен «казака Семена Чернова дворовой купленой человек Петр Михайлов, 20 лет». Швед по происхождению, Михайлов попал в плен во время Северной войны. Он был продан сторожу Московской таможни М. Яковлеву, который в свою очередь в 1717 г. перепродал его яицкому казаку Чернову. А. Левшин сообщает о крещеных киргизах в Илецком городке, правда в 20-х гг. XIX в., «которых большая часть была в младенчестве куплена у отцов или матерей своих за неимением возможности их пропитать». Пленных нередко «записывали во услужение» к яицким старшинам, что, вероятно, тоже могло закончиться для них превращением «в зависимых». Некоторые из «записанных во услужение» поступали в казаки и даже сотники. В целом с 1765 по 1773 г. в казаки было зачислено 24 сына лиц, «записанных во услужение». Делалось это, вероятно, из чисто меркантильных соображений: зачисленный в казаки хотя и сохранял фактически свое положение «бывшего во услужении», зато его хозяин получал дополнительный ярлык на право участия в рыболовствах и т.д.

В некоторых случаях приобретение пленных или купля их завершались «усыновлением». Но и тут, нам кажется, тоже следует усматривать не что иное, как прикрытую форму внеэкономического принуждения. В марте 1724 г., например, был допрошен «казака Ивана Логинова сын купленной, Иван Иванов», 50 лет от роду, черкес по происхождению. Он показал, что был взят в плен калмыками и жил некоторое время у калмыка Кашки, а «ныне тому семь лет [Кашка]… продал меня яицкому казаку Ивану Логинову и крещен на Яике, воспреемник был оной Иван Логинов и живу у оного Логинова». В замаскированное «домашнее рабство» попадали и те сироты, которые брались как бы «на воспитание» состоятельными казаками. «Проект» Неплюева обязывал сироту по достижении им совершеннолетия от своего попечителя «самовольно… не отходить, но за воспитание служить и работать на того, кому он в малолетстве отдается… всякую домашнюю работу». Мальчики по исполнении 16-летнего возраста подлежали регистрации в войсковой канцелярии «для определения в службу», срок «сиротства» девушек вовсе не определялся.

К феодально зависимым, наконец, можно отнести и часть поселенцев или пришлых. По переписи 1723-1724 гг., пришлых, которые жили своими дворами и у казаков, насчитывалось всего 57 человек. Это было, следовательно, сравнительно незначительное число. В том случае, когда пришлый жил своим двором, он платил в пользу Войска определенные поборы и отбывал известные повинности (в размере, вероятно, предусмотренном для казаков, кроме, разумеется, военной службы). За это он пользовался личной свободой, мог заниматься ремеслом, наниматься и т.д. Так, 7 февраля 1724 г. пришлый человек Г.Т. Плотников, 35 лет, бывший крепостной помещика Гаврилы Засецкого из села Сиротина, Муромского уезда, показал, что пришел с семьей на Яик в 1721 г. и с тех пор «живет на Яике двором, кормится плотническим мастерством». Чтобы «жить своим двором» или, как говорилось, быть «написанным своим двором», поселенец должен был иметь свой дом и хозяйство, т.е. средства, необходимые для того, чтобы отбывать наложенные войсковой канцелярией повинности, В противном случае пришлому не оставалось иного выхода, как только отдаться под «попечение» другому лицу – старшине или казаку. В таком случае он вступал в социальную категорию так называемых живущих во дворе, или своедворцев [94]. Такие поселенцы были уже обязаны известными повинностями в пользу тех казаков, но дворе которых жили, т.е. находились в определенной феодальной зависимости от последних. Переход из пришлых в казаки во всяком случае до реформы 1724 г. не был практически исключен. 22 сентября 1723 г. пришлый Д.Н. Топило, 50 лет, бывший крепостной помещика И.Я. Хитрова из села Колограева, Арзамасского уезда, бежавший на Яик в 1705 г., показал, что он «в казачью службу не приверстан», живет «своим двором», но сын его «служит в казаках». Часть пришлых, надо думать, превратилась в форпостных казаков в 30-40-х годах, во время учреждения Нижней яицкой дистанции. Тем не менее то обстоятельство, что часть пришлых попадала в зависимое положение, не подлежит никакому сомнению. Несмотря, однако, на все это, отношения феодально-крепостнической зависимости на Яике вплоть до подавления Крестьянской войны 1773-1775 гг. были чрезвычайно слабо развиты. Имея в виду именно эту специфическую черту экономического развития некоторых сравнительно поздно колонизованных окраин дореформенной России, В.И. Ленин отметил, что «на наших окраинах… крепостное право либо вовсе не было известно, либо было всего слабее» [95].



Вы вставайте-ка, ребятушки,
Пробуждайтесь, добры молодцы,
Добры молодцы-горынычи!
Неспокойно на Яике здесь;
Помутился наш Яикушка
От истоков до Синя-моря,
До Синяго, до Каспийскаго…
Взбунтовался наш казачий Круг,
Все, от стара и до малого!...
(Яицкая казачья песня о восстании 1772 г.)


СТЕПНЫЕ ВИХРИ


«Золотой век Екатерины Великой» – так дворянские историографы характеризовали царствование Екатерины II. По существу же «золотым веком» эти годы можно назвать только иронически. Взять хотя бы дальний Яик, до которого самодержавие добралось позже, чем до других казачьих земель. Крепостническая политика царизма, стремившегося превратить казаков в свое послушное орудие, злоупотребления старшин и правительственных чиновников привели к тому, что Яик в XVIII в. стал одним из наиболее мощных очагов антифеодальной борьбы в стране.

В ходе этой борьбы на Яике образовались две враждебные партии, или стороны. Старшинская, она же «согласная», «послушная», или невойсковая; как указывало уже само ее название, она состояла из старшин и их немногочисленных приверженцев, во всем поддерживавших правительство, готовых исполнять все его указания. Ей противостояла войсковая, «несогласная», «непослушная», или народная, сторона, охватывавшая основную массу казачества; она выступала в защиту войскового самоуправления, старинных прав казачества, окапывала сопротивление крепостнической политике царизма на Яике.

Раскол яицкого казачества на две противоборствующие партии стал событием широко известным. Так, войсковой старшина М. Бородин в своем рапорте оренбургскому губернатору от июня 1773 г. писал: «Не только вашему высокопревосходительству, но, уповательно, всему государству уже известно, что Войско Яицкое лет от десяти и более до самого нынешнего времени на две разделилось части, ис которых одна называема была здесь старшинскою и больше малое, нежели видное, в себе людей количество составляла; а другая – войсковою, которая наиболее потому так называлась, что не толко служащие, но отставные, да и самые малолетные все до нее почти принадлежали; и сколко первая, то есть малая, Войска нашего часть старалась всегда оставаться при своей должности, то б наипаче другая от оной отшетевалась» [96].

С течением времени разделение казаков на два лагеря приобрело официальный характер, причем сторонники старшинской партии назывались «старшинской руки», а «непослушной» – «войсковой руки». Обеспокоенное происшедшим в Яицком Войске «расколом», правительство неоднократно упрекало казаков в том, что, хотя им категорически запрещено, они, «разделясь на две партии», выбирают себе атаманов «не общим приговором» и присылают их в С.-Петербург «каждая партия от себя». Гвардии капитану С. Маврину предписывалось специально выяснить, «давно ли та их [казаков] вражда так до великаго градуса усилилась, что уже Войско разделено на две противные стороны – на послушную и непослушную» [97].

Старшинская партия состояла главным образом из богатых казаков. Кроме старшин и богачей в нее входили и такие казаки, которые по разным мотивам «Войску изменили» и, как образно выражались их противники, «прилепились для покормки к старшинам». Это были, как правило, лица, связанные с богачами экономическими интересами, самовольно освобождавшиеся старшиной от несения службы, когда наступала их очередь, отправляемые за жалованьем в столицу и т.д.

К войсковой стороне принадлежали бедные и почти все среднего достатка казаки, т.е. подавляющая часть казачества. Вместе с тем социальный состав народной, или войсковой, партии нельзя представлять себе упрощенно. Зачастую к ней примыкали богатые казаки и даже отдельные старшины. Последние нередко играли руководящую роль. Именно они, «непослушные богачи», жаловались в 1738 г. правительству на Атамана Г. Меркульева, который «на нас, [богатых], и на бедных казаков показывает напрасно». О том, что среди казаков войсковой стороны далеко не все были бедными, свидетельствует и следующий пример. В июне 1772 г. генерал Фрейман докладывал о казаках «непослушной стороны», на своих «хуторах по рекам Иртеку и Ташле находящихся». У части «непослушных», таким образом, были собственные хутора. Другими словами, к войсковой стороне относились все те, кто протестовал против попыток правительства ликвидировать традиционные формы войскового самоуправления, против засилья старшин и их сторонников. Пестрый социальный состав войсковой партии, то, что руководство ею принадлежало почти целиком состоятельным казакам, определяло часто колебания, свойственные ей. К тому же надо учесть, что состав обеих партий был далеко не постоянным и случаи перехода из одного лагеря в другой встречались нередко.

Важным событием в истории классовой и антифеодальной борьбы на Яике были волнения 1722 г., о которых упоминалось выше. Жестокое подавление этих волнений привело к временному ослаблению войсковой стороны. Руководство последней на многие десятилетия перешло в руки представителей имущей части «непослушного» казачества. Соответственно с этим изменились и формы протеста. Активной, открытой борьбе эти руководители предпочитали легальные способы, как-то: отправку в столицу депутатов, подачу правительству челобитий и т.д. Избираемые войсковой стороной челобитчики, иначе поверенные, должны были, как правило, добиваться заступничества от произвола старшин или местных правительственных властей у влиятельных столичных сановников и там отстаивать исконные права Войска. До известного времени этим умеренным предводителям войсковой стороны, искавшим соглашения с правительством, удавалось сохранить свое влияние на «непослушное» казачество.

Самодержавие тем временем все более настойчиво проводило свою политическую линию по отношению к казакам, а злоупотребления старшин достигли поистине чудовищных размеров. В конце 60-х годов войсковым Атаманом стал старшина М. Бородин. С первых лет его атаманства положение казаков значительно ухудшилось: налоги резко возросли, а жалованье вообще перестало выдаваться. В такой обстановке на Яик из Сакмарской станицы, атаманом которой он был в течение нескольких лет, вернулся в 1761 г. И. Логинов. Убедившись, что соляной откуп для старшин «прибыточен», последний стал требовать от атамана, чтоб и его приняли в пай. Но атаман и старшины, не желая делить доходы, отказались. Тогда Логинов, чтобы отомстить, решил воспользоваться недовольством казаков. Он отправился с подарками в Петербург и вернулся оттуда с выхлопоченным в Военной коллегии утверждением его в «старшинском звании». Сразу после возвращения Логинов поехал прямо к «Войску», которое в это время находилось на севрюжьей плавне. Собрав казаков, Логинов объявил атамана и прочих старшин «ворами» и предложил «учужного сбора» не платить «ни по полушке», ибо Бородин и без того «с Войска излишних поборов много собрал и присвоил к себе в карман». Призыв Логинова имел успех: казаки решили «побору не давать». Бородин со старшинами пытались уговорить их, однако казаки наотрез отказались платить, мотивируя это тем, что учужный сбор можно полностью покрыть из доходов войсковой казны. Убедившись, что Логинов «здешнее Войско в такое возмущение привел, что между старшинами и казаками… ссоры и драки начинаются», и не желая, «чтоб при том до дальнего дошло», Бородин вынужден был поспешно уехать в городок. Отсюда он донес Военной коллегии о том, что Войско «взбунтовалось», и просил принять срочные меры. Бородина поддержал оренбургский губернатор. Но правительство, опасаясь открытого выступления казаков, решило сначала «разобраться» в событиях на Яике.

В 1762 г. якобы для удовлетворения жалоб казаков Военная коллегия отправила в Яицкий городок следственную комиссию во главе с генералом Брахфельдом. Однако он, как заявили впоследствии казаки, «обходился дружески со старшинами», и вывод следственной комиссии, естественно, был в их пользу. Это вынудило руководителей войсковой стороны просить у правительства назначения новой комиссии. Просьба казаков была удовлетворена, и в следующем году в Яицкий городок прибыл «следователь» генерал Потапов. Вскоре после его приезда был собран Круг. На нем переписали поименно всех, «кто на старшин истец и кто не истец». Первых оказалось 2 800 человек, вторых – всего 500, в том числе «родственники и свойственники старшинские… друзья оных и малолетки, подговоренные старшинскими помощниками для увеличения только одного числа». (С этого времени сторонники старшин и стали официально именоваться «старшинской руки», противники же их – «войсковой руки».) Потапов «отрешил» временно старшину от должностей, по его предложению для присутствия в следственной комиссии казаки избрали 40 поверенных во главе с одним из предводителей «войсковой руки» казаком И. Ульяновым. Но и это следствие не принесло казакам ожидаемых результатов. Более того, Военная коллегия признала их виновными в неуплате учужного сбора и необоснованных жалобах на старшин. По ее конфирмации все поверенные вместе с И. Ульяновым были наказаны палками и посланы на службу в Гурьев-городок на год «без очереди». Логинов же и несколько «непослушных» казаков с их семьями приговорены к ссылке в Тобольск, а казак Копеечкин «написан в солдаты».

Член следственной комиссии майор Новокрещенков, оставшийся на Яике после отъезда Потапова, приказал казакам выбрать себе в Атаманы помощника Бородина дьяка Суетина. Когда же казаки ответили, что Суетин «не может Войску сильно милым быть» и, кроме того, «даже по конфирмации» ведь велено его «написать в есаулы на год, он же в сей должности был не больше, как только четверть часа», Новокрещенков многих посадил в тюрьму. Тогда руководители войсковой стороны решили обжаловать его действия. Они отправили в столицу поверенных, дав им «на протории» (расходы) значительную сумму денег, собранную с казаков. Просители добились назначения на Яик новой комиссии во главе с полковником Полозовым. Последний, по словам самих казаков, «разбирал их дело порядочным образом», но был вскоре сменен генерал-майором Череповым.

Назначением Черепова, известного своей жестокостью крепостника и самодура, «согласные» казаки остались очень довольны. «Забудете-де вы при нем много зевать, –зловеще намекали они своим противникам, – он вам зажмет рот-то!». И действительно, прибыв к концу 1766 г. в Яицкий городок, Черепов тотчас собрал всех казаков на площадь возле войсковой канцелярии и окружил их своими драгунами. Затем он велел казакам признать прежних старшин и дать ему «подписки», что считают себя виновными во всем. Казаки стали умолять его: «Помилуй, Ваше превосходительство, мы не знаем за собой никакой вины!». Тогда Черепов в ответ приказал драгунам открыть по казакам огонь. Драгуны, как рассказывали впоследствии сами казаки, «выпалили по них раз, но, спасибо, пустили пули вверх». Тут совершенно неожиданно за казаков заступился драгунский урядник, который потребовал от взбешенного генерала, чтоб он показал указ, на каком основании приказывает «безвинных людей убивать». Черепов выхватил шпагу и хотел заколоть урядника, но «потрафил в портупею». После этого помощник Черепова майор Новокрещенков приказал драгунам дать залп уже «не вверх, а в колено». Драгуны выстрелили и убили трех или четырех человек, а шестерых ранили. Однако, поскольку даже теперь казаки продолжали упорствовать, Черепов и старшины решили заставить их ночевать на улице. «Сие, – объясняли казаки, – происходило зимою, в самые лютые морозы». Казакам они издевательски заявили: «Ежели-де не дадите… подписок… помрите на морозе!». Оказавшись в безвыходном положении, казаки вынуждены были дать подписки такого содержания: «Мы Богу и государыне виноваты завсегда» [98].

Несмотря па это, Черепов донес оренбургскому губернатору Рейнсдорпу, что яицкие казаки «взбунтовались», и просил у него прислать в помощь солдат. Рейнсдорп срочно снарядил на Яик корпус из 2 тыс. человек, но он вернулся вскоре в Оренбург, так и не достигнув цели, ибо во время марта через степи «до 400 человек солдат… от стужи померло». Правительство, недовольное тем, что Черепов ввел в заблуждение губернатора вестью о «восстании» яицких казаков и привел к гибели стольких солдат, отозвало его с Яика и назначило сюда нового следователя – гвардии капитана П. Чебышева.

Прибыв зимой 1767 г. в Яицкий городок, Чебышев пришел к заключению, что главная причина несогласия в Яицком Войске коренится в том, что старшины не только расхищали войсковую казну, но под разными предлогами «неумеренные и необыкновенные на народ поборы налагали». Все эти притеснения, рапортовал Чебышев, «народ терпел, докуда ум властей народную глупость затмевал обманами» и генерал Черепов «по лежащим казакам стрелял». Иронически напоминая «о храбрых, – как он выражался, – поступках генеральских», Чебышев просил у правительства санкции на перевыбор старшин и назначения вместо них «порядочных». Воспользоваться создавшейся на Яике обстановкой решил один из богатейших в войске казаков, Петр Тамбовцев. Выдавая себя за сторонника «непослушных», он стал уговаривать их выбрать его войсковым Атаманом, Чебышеву же обещал подарок. Чебышев пригласил Атамана Бородина и других старшин, велеречиво убеждал их добровольно отказаться от власти, ибо любой Атаман, не имея казаков «ни одного на своей стороне, останется как без крыльев птица, а от того тотчас может последовать… беспокойство» (т.е. волнения – И.Р.). После некоторых колебаний, особенно же потому, что Чебышев обещал выбрать их «старшинскими кандидатами», М. Бородин и его коллеги согласились. Казаки, созванные на Круг, охотно избрали П. Тамбовцева Атаманом. Новоизбранный Атаман «учинил [Чебышеву] подарок», состоявший в пяти тысячах рублей, да «сверх того по тамошнему месту нечто из домашних безделиц, кои большею частью собраны с Яицкого же Войска». Приняв подарки с подобающим его чину достоинством, капитан вернулся в северную столицу со спокойной совестью и уверенностью, что благодаря его стараниям на Яике «беспокойство» прекращено. Тем не менее и после этого Бородин остался войсковым старшиной, остальные старшины также удержали свои должности, а об уплате штрафа и не помышляли.

Протест «непослушных» масс казачества против политики самодержавия нашел свое выражение также и в идеологической области – в распространении различных антиклерикальных течений. Особенное развитие получили те формы раскола, которые отрицали официальную, государственную церковь, отношения крепостнической зависимости, провозглашали «равенство» прав людей и т.д.

Еще в 1718 г. сторонник старшин И. Карташев донес правительственным властям, что казаки «на Яике отпали христианские веры, и к церквам не ходят, и священников к себе в домы не пущают». Действительно, казаки признавали лишь тех священников, которых они избирали сами из своей же среды. В 1748 г. Неплюев тоже рапортовал о необходимости заставлять простой народ обоего пола, «чтобы они к церкви Божией прилежали». И надо сказать, царизм принимал против яицких раскольников жесточайшие меры. В 1753 г. армейские команды схватили на Яике 144 раскольника обоего пола и погнали их в Оренбург. По дороге часть их утонула, часть замерзла в степи, а девять человек в виде протеста «уморили себя голодом» в тюрьме. Через год арестовали еще около 240 человек, в том числе священников яицкой соборной церкви Артемьева и Дионисьева, которые не желали служить по исправленным при патриархе Никоне книгам. За «раскольничьи суеверия» их отправили в вечную ссылку. Наконец, в 1756 г. снова арестовали 165 человек беглых и раскольников, в укрывательстве которых оказались «виновны» не только казаки, но и старшины.

Правительственные распоряжения против яицких раскольников следовали одно за другим. В 1765 г. был издан новый указ, обязывавший старшин, чтобы они «всевозможные средства употребляли к отвращению их, [казаков], от того суеверия… не силою… а уверениями и доказательствами из божественного писания». Однако и на этом поприще правительство добилось ничтожного эффекта. Паллас, будучи на Яике, заметил, что в церковь «козаки редко ходят, потому что они… староверцы, по большей части молятся дома», да и по праздникам в церковь не входят. Генерал-майор Фрейман также рапортовал из Яицкого городка: «О жителях же донесть нахожу, что все расколники и никто в церковь не ходит; старшин и прочих чиновных я к тому принуждал». П. Потемкин утверждал в период Крестьянской войны, что раскол на Яике «находится в высшем градусе и требует особливого внимания, яко корень всего зла» [99].

В расколе, как и в других «еретических» вероучениях, существовали различные течения, начиная от самых умеренных и реакционных и кончая довольно радикальными, которые отражали передовые нужды общественного развития [100]. Такие направления среди раскольников существовали и на Яике. Во время следствия генерала Потапова, например, небольшая часть казаков отказалась подать жалобу на старшин. Они, как объясняли их товарищи, были казаки «богобоязливые, кои, отдавая свои обиды на суд Богу, не хотели быть в числе тяжущихся». Однако этот случай отнюдь нельзя считать характерным для Яика в указанное время. Среди раскольников все больше росло число тех, кто настаивал на разрушении феодальных отношений насильственным путем во имя, конечно, «божественной справедливости». (Во время восстания 1772 г. на Яике впереди повстанцев шел «раскольничий старец» М. Васильев, который «Войско Яицкое к возмущению приводил».) Под знаменем раскола яицкие повстанцы выступили затем с оружием и против корпуса генерала Фреймана, шедшего на подавление восстания, и наконец начали Крестьянскую войну на Яике. На допросе 16 сентября 1774 г. Е. Пугачев показал, что на восьми знаменах, под которыми было поднято восстание, ничего другого не было нашито, «как один крест раскольничий». В 1774 г. П. Потемкин донес, что в ходе Крестьянской войны шестеро священников Яицкого городка не исполнили «не только долгу по званию своему», но оказались «явно прилепившиеся к сонмищу злодеев» и вместе с повстанцами участвовали в осаде Яицкого ретраншемента. По мнению такого убежденного крепостника, как князь М. Щербатов, раскол охватил около одной трети населения страны, особенно в самом центре и на окраинах, став символом борьбы против существующих порядков. В своем сочинении о России (1776 г.) он писал: «Можно сказать, что между подлаго народа сия ересь, в разныя части разделенная, но под единым именем раскола знаемая, толико распростерлась, что нет почти ни города, ни знатного селения, где бы кого из раскольников не было, а есть и целые града… так же как и уезды их сим ядом заражены… Словом сказать, что они, как явные, так и тайные, есть ли не треть, то по крайней мере четвертую долю подлаго народа сочиняют… Стараются они обще все привлечь подлой народ в свое исповедание… представляя им всякую погибель в последовании церкви российской, [т.е. официальной церкви]… неприятели правительства, так что ниже почитают над собою власть законную сидящаго на престоле…». И далее: «Везде, где они могут… показать свою ненависть против Государя и российский церкви, не упускают. Свидетельствуют сему бывшие бунты: 1) Московской [восстание 1771 г. в Москве], в котором, хотя скрытым образом, раскольники участие имели; 2) Яицкой [восстание 1772 г. на Яике], которого града казаки, быв сей ересию заражены, не почли себе преступным делом противу законныя власти вооружиться; 3) бунтом самозванца… Пугачева» [101]. Неожиданным вихрем ворвалась в жизнь страны война с Турцией 1768-1774 гг. В самих правительственных кругах в вопросе о войне не было единогласия. Одна группировка, возглавляемая Екатериной II и Г. Орловым, стояла за войну, надеясь на то, что она укрепит крепостнический строй и расширит пределы государства. Другая, во главе с Н. Паниным, наоборот, высказывалась против войны, считая, что обстановка в стране и без того слишком напряжена. Действительно, война увеличила дороговизну, усилила страдания народных масс, усугубила недовольство.

В конце 1768 г. произошло восстание казацкой серомы [102] в Запорожской Сечи, затем в пикинерских полках на Украине, в Башкирии, в Большерецке на Камчатке и наконец в центре государства – в Москве. Большую роль в последнем восстании играли раскольники. «Наставник, – доносил 21 сентября из Москвы граф П.С. Салтыков Екатерине II, – должен быть из раскольщиков… и то примечания достойно, что церковь архирейская вся разорена и утварь разбита и разметана». Еще до этого Салтыков сообщал, что к городским жителям намерены присоединяться крестьяне подмосковных уездов. «Сейчас получена ведомость, – писал он, – что на Пахре собирается много всякого народа и хочет идти в Москву со всяким оружием и… грозится все разорять». Екатерина отправила из Петербурга в Москву Г. Орлова, и последнему лишь ценой больших усилий удалось подавить восстание. Тем не менее положение в древней столице продолжало оставаться напряженным и внушало беспокойство правительству. Поэтому Екатерина II распорядилась переселить из Москвы в провинцию рабочих заводов и мануфактур, принимавших участие в восстании.

Рост общего недовольства в стране сразу сказался и на Яике. Помимо войны для этого были и другие причины. П. Тамбовцев, которого «непослушные» казаки избрали войсковым Атаманом вместо Бородина, на первых порах сделал вид, что собирается «честно» служить им. Он даже отправился в Петербург ходатайствовать о возвращении сосланных в Сибирь старшин, правда не бескорыстно, а собрав предварительно с казаков «на протории нарочитую сумму». Но вскоре, столковавшись со старшинами, Тамбовцев круто изменил свою позицию, перестал выдавать казакам жалованье, на рыбные промыслы допускал, как жаловались «непослушные», «одних… согласных казаков, которые, пользуясь тем, чтоб старшины ни захотели, то все… в их удовольствие и делали». Правительство во всем поддерживало Атамана и старшин, отвергало жалобы казаков на них. Не удивительно, что, когда в 1769 г. на Яике было получено распоряжение об отправке нескольких сот человек на службу в Кизляр, «несогласные» казаки наотрез отказались его выполнить, ссылаясь на то, что им отцы и матери в поход благословения не дают, потому что пушки и лафеты и картечи с зарядами «по новому штату поделены». К этому они добавили, что очередь не за ними, а за «согласными». Тогда войсковой Атаман П. Тамбовцев и старшины обрушились жестокими репрессиями на «несогласных». Несколько человек было замучено до смерти, а около четырехсот казаков долгое время держали под караулом, отчего жены и дети их лишились «всякого пропитания» и принуждены были «скитаться по миру».

Не удовлетворившись этим, Тамбовцев попросил правительство исключить из Яицкого Войска и сослать 620 человек «несогласных» казаков, которых он объявил «возмутителями». В следующем, 1770 г. правительство приступило к формированию Московского легиона, но вновь натолкнулось на решительное сопротивление казаков. «Не желаем, погрешно!» – закричали они в один голос на Кругу при объявлении им правительственного распоряжения.

Получив донесение Атамана Тамбовцева об отказе «непослушных» вступать в легион, Екатерина II немедленно отправила на Яик новую следственную комиссию, на этот раз во главе с генерал-майором Давыдовым и своим личным уполномоченным гвардии капитаном Дурново. Их сопровождала «немалая команда» солдат с штаб- и обер-офицерами. Началось опять томительное расследование, сопровождавшееся, как обычно, бесчисленными злоупотреблениями со стороны «следователей» и старшины.

Как раз во время пребывания комиссии в Яицком городке, калмыки, которых правительственные чиновники и помещики подвергали притеснениям – отнимали землю, скот, накладывали непосильные налоги, покинули приволжские степи и двинулись через Яик на восток с намерением бежать за границу. Военная коллегия приказала Яицкому Войску отправиться в погоню за калмыками, вернуть их, в случае сопротивления уничтожить.

Но «непослушные» казаки отказались выполнить указ. Более того, 215 человек из них даже присоединились к калмыкам и бежали вместе с ними за Яик. В погоню отправились одни «согласные»; они убили часть беглецов, захватили в плен женщин и детей, угнали лошадей.

После этого следственная комиссия во главе с Давыдовым и Дурново поспешила вынести свое решение: она признала виновными, или «ослушниками», в отказе выполнять правительственные распоряжения 2 008 человек «несогласных», из них по указанию атамана П. Тамбовцева «главными возмутителями» – 43 человека. В своем проекте приговора, посланного на утверждение Военной коллегии, Давыдов и Дурново предложили указанных «закликальщиков» наказать, прогнав «через тысячу человек по десяти раз [и] отослать в армию вечно в солдаты, а негодных [к службе] высечь кнутом и отослать на отдаленные казенные заводы в работу безвозвратно» с тем, «чтобы впредь как им, так и прочим такие преступления чинить было неповадно». Остальных 1 965 «непослушных» казаков они предлагали «наряжать в отдаленные команды… без очереди по три раза» [103]. Это был беспрецедентный по своей жестокости приговор. Впрочем, не дождавшись утверждения своего проекта, начальник комиссии генерал Давыдов приступил к арестам. Он задержал 20 человек, остальные же 23 успели скрыться.

Опасаясь, как бы жестокость генерала не вызвала открытого выступления «непослушных», умеренные руководители их, которые отнюдь не намеревались порывать отношения с правительством, решили жаловаться лично Екатерине II. Они тайком снарядили в Петербург депутацию из 20 человек сотников и казаков во главе с сотником И. Кирпичниковым. В челобитной, которую депутаты везли с собой для вручения «самой милостивой Государыне», казаки жаловались, что они по-прежнему терпят «бесчеловечное мучение», на этот раз от «Атамана Петра Тамбовцева и его товарищев старшин», которых назначает Военная коллегия, «а особливо граф З.Г. Чернышев», что бесчисленные их жалобы остаются без ответа. Далее говорилось, что казаки войсковой стороны уже шесть лет не получают никакого жалованья, а теперь лишены даже права участвовать в рыбной ловле и сенокошении. В челобитной раскрывалась картина неимоверных издевательств властей над казаками: глава новоучрежденной комиссии генерал Давыдов и капитан Дурново, писали они, «согласясь с Атаманом Тамбовцевым и старшинами, обще чиня нам великие разорения, собравшись множественными командами, по ночам разъезжают и нас, казаков, из своих домов с женами и с детьми таскают и, оковав, в тюрьмы сажают и бьют нещадно», почему многие казаки, спасая себя, бросают дома и с последними пожитками бегут. Следственные комиссии, которые вот уже 11 лет сменяют одна другую на Яике, во всем потакают старшинам, а казаков «и последнего иждивения… лишают», от чего те «пришли в самую нищету», до того доведены, что не в состоянии продолжать службу. Казаки с горечью отмечали, что они, понесшие столько жертв при обороне границ государства и в бесчисленных войнах, «отечеству России заслужить того [издевательства] не могли». Посылая эту челобитную, умеренные руководители «непослушных», как и раньше, стремились лишь к восстановлению попранных сословных прав казачества.

Сотник И. Кирпичников и его товарищи прибыли в Петербург в начале лета 1771 г. 28 июня им удалось подать челобитную Екатерине II. Она приказала своему секретарю генералу Козмину принять ее, но прочесть не спешила. Проходили дни, затем месяцы, деньги депутатов быстро таяли, а ответа все не было. Челобитчики обивали пороги вельмож, посетили, в частности, графа Г. Орлова, и тот дал Кирпичникову запечатанное письмо на имя гвардии капитана Дурново [104]. Наконец они явились к главе Военной коллегии графу З. Чернышеву. Узнав, с чем они к нему прибыли, граф рассвирепел и так ударил Кирпичникова, что «жизни лишил было», остальных велел сечь плетьми.

И только в начале декабря 1771 г. Екатерина II соизволила все же ознакомиться с прошением казаков. Их челобитная, написанная «слезами и кровью», не тронула, однако, сердце «матери отечества». В собственноручной инструкции обер-прокурору Сената князю А. Вяземскому Императрица писала, что эта челобитная ей «кажется многими лжами и клеветами наполнена», а челобитчики – «это [те] самые плуты, кои для своей корысти… раздувают беспокойство междоусобное на Яике». Екатерина приказала арестовать всех яицких депутатов и допросить, почему они «лгут на Захара Григорьевича (Чернышева – И.Р.), будто он их здесь сек плетьми; на всех же показывают подозрения, даже до гвардии капитана Дурново… и ищут продлить беспокойство тамошнее» [105].

На основе этой записки царицы 16 декабря 1771 г. Военная коллегия поспешила утвердить проект наказания яицких казаков и издала указ следующего содержания: «Оказавшихся во ослушании в наряде в поиск за бежавшими калмыками Войска Яицкого сотников и казаков тысяча девятьсот шестьдесят пять человек наряжать в отдаленные команды… без очереди по три раза, а главных возмутителей и во всех обыкновенных кругах первых закликалщиков, сотников Кирпишникова с товарыщи, которых в том указе имена прописаны, всего сорока трех человек казаков, [наказать] плетьми, обрезав бороды, отправить для написания в службу в полки Второй армии» [106]. Челобитчики были затем приглашены в Военную коллегию, где им вручили конфирмацию в запечатанном виде и приказали немедленно вернуться на Яик. Казаки, однако, конфирмацию «оставили по выходе в Коллежской зале». Тогда Чернышев распорядился немедленно арестовать их. Шесть человек были схвачены, но Кирпичников и остальные скрылись. 28 декабря 14 челобитчиков, переодевшись наспех в «ямское платье», тайно покинули негостеприимную столицу и в полном разочаровании отправились домой. В начале 1772 г. после долгих перипетий Иван Кирпичников и его товарищи: вернулись домой.

За время их отсутствия положение на Яике значительно обострилось. Генерал-майор фон Траубенберг, назначенный на место Давыдова (последний был отозван), решил восстановить порядок в Яицком Войске быстрыми и энергичными мерами. Прежде всего он распорядился наказать плетьми и отправить в Оренбург для определения в солдаты семерых самых «опасных» казаков. Правда, «непослушные» воспрепятствовали этому силой: в 40 верстах от Яицкого городка около двухсот конных казаков неожиданно напали на конвойных, сопровождавших арестованных. Они отбили шестерых, а седьмого конвойные, «насилу отстреливаясь», удержали и привели обратно в городок. Траубенберг объявил это открытым бунтом и просил оренбургского губернатора помочь ему принять соответствующие репрессивные меры. Почуя «неладное», многие «непослушные» скрылись [107].

Как раз в это время, утром 9 января 1772 г., в Яицком городке было получено известие о предстоящем прибытии сотника И. Кирпичникова и его товарищей. Встречать их собрались почти все казаки войсковой стороны и их семьи. По словам очевидца прапорщика Ефтюгина, «как скоро из Санкт-Петербурга бегавший туда сотник Кирпичников с товарищи приехал, то подле самого городка встречен… был больше нежели как пятистами казаками». Под предлогом врачебного осмотра Траубенберг срочно послал к месту встречи военного лекаря и нескольких офицеров с командой солдат с приказом задержать всех прибывших и отправить их в карантин. Но собравшиеся казаки не допустили этого.

На следующий день Траубенберг решил все же выяснить, с чем челобитчики вернулись из Петербурга. Он отправил к Кирпичникову старшину Акутина в сопровождении нескольких «послушных» передать Кирпичникову повеление, чтобы он, пользуясь своим влиянием среди «непослушных», собрал их на Круг (т.к. по приказу Траубенберга они на Круг не являлись). Но Кирпичников с насмешкой ответил: «Я не Атаман!». Старшина пытался было возражать ему: «Ты-де, хотя и не Атаман, однако ж тебя Войско слушает и больше, чем Атамана», однако Кирпичников оставался непреклонным. «Я иду в баню и в ваши дела не мешаюсь!» – заявил он и с этими словами вошел к себе в дом. Так как Акутин последовал за ним и стал ломиться в дверь, Кирпичников выскочил с обнаженной саблей в руках, столкнул его с крыльца и, размахивая ею, спросил: «Разве того хочется тебе? Так покуда жив, иди прочь!». При этом якобы Кирпичников приказал «непослушным», собравшимся к нему во двор, прогнать Акутина, и тот был «прогнан, а из казаков, при нем, [Акутине], бывших, некоторые и прибиты» [108].

Тогда генерал приказал немедленно арестовать Кирпичникова. Вместе с Акутиным на сей раз он послал Атамана Бородина и войскового дьяка Суетина в сопровождении 30 «согласных». Кирпичникова они уже дома не застали, зато по дороге встретили несколько десятков «непослушных». По приказу Бородина казаки схватили Ивана Фофанова и еще двоих и, заарканив, поволокли к поисковой канцелярии. Тогда «непослушные», по его словам, «старшин с командою атаковали» и в свою очередь «начали ловить их под свой караул». «Согласные» и сам Атаман Бородин «принужденным нашелся обнаженною саблею от них обороняться и едва… спастись могли». Арестованные «непослушные» были представлены Траубенбергу, который стал их стыдить, но они «не только… не раскаялись, но грубо и сурово притом ответствовали», за что по распоряжению генерала тут же были «в страх другим» высечены плетьми, а затем брошены в тюрьму [109].

«Непослушные», впрочем, тоже не остались в долгу. Двоих из захваченных «согласных» – казаков Копнева и Копеечкина [110] – они доставили в дом отставного казака М. Толкачева, в Кабанкину улицу, и тут, «бивши смертельно поленьями… бросили в студеной погреб». Дом М. Толкачева превратился отныне в штаб-квартиру руководителей «непослушных», куда стали сходиться все их сторонники. На ближайших улицах «непослушные» выставили свои пикеты.

Когда во двор к Толкачеву собралось казаков уже «множественным числом», созвали Круг для обсуждения дальнейших действий. Выступивший на Кругу Кирпичников заявил, что привез из Петербурга указ Императрицы (?), в котором она повелевает якобы самим казакам «себе делать управу», ибо все несправедливости им «делает все граф Чернышев», а она ничего об этом не знала, но теперь, «о вотчине своей ведая, что все граф мудрствует, весьма сожалеет». В заключение Кирпичников заявил, что если казаки «за себя не станут, то граф их всех с детьми изведет»; вместе с тем он предложил попытаться сперва мирно решить дело с Траубенбергом: предложить ему в трехдневный срок отстранить Атамана и старшин от должностей и взыскать с них наложенный конфирмацией штраф. Если генерал откажется, то уже «поступить воинским отпором», т.е. дать ему бой и захватить власть в городке. Казаки согласились. Тотчас было написано письмо и отправлено к Траубенбергу с казаком Савелием Чиганахаевым, которому поручили заявить и устно, что, поскольку старшины «безвинно мучат войсковых казаков», они «всем Войском» просят генерала отрешить их от должностей «в силе именного указа». Одновременно по окрестным форпостам и хуторам были отправлены гонцы для созыва в городок всех «непослушных».

Фон Траубенберг тем временем превратил в свой опорный пункт войсковую канцелярию. «Послушным» он приказал немедленно прибыть к нему в полном вооружении. Правда, осуществить приказ было не так просто, ибо «непослушные» зорко следили за этими приготовлениями и к генералу «чрез расставленные по улицам караулы» никого не допускали; «послушных» же, по показаниям Бородина, «где б только увидеть могли, всех захватывая, били и в погреба сажали». Все же «послушные» сотники и казаки «продиралися разными образы до канцелярии и артиллерии в соединение с своими началниками, а иные провозимы были женами… в санях, покрытые сеном и протчим», так что вскоре их собралось туда до двухсот человек.

Сначала Траубенберг решил захватить всех «непослушных», собравшихся во дворе Толкачева, но затем, поскольку у него еще команды было недостаточно, а «мятежников» собралось много, он «оную посылку отменил». Задержав у себя Чиганахаева, генерал отправил к Толкачеву нескольких своих офицеров и старшин и предложил, чтобы «непослушные», «оставя беззаконное свое сборище», разошлись по домам, захваченных, сотника Копняева «с товарищи», из-под караула освободили, а «ежели кому надобность есть, тот каждый о себе, а не сборищем приходя просили» [111]. «Непослушные», разумеется, отклонили эти предложения и потребовали освобождения арестованных Траубенбергом казаков.

Два дня, 10 и 11 января, прошли в подобных переговорах. Траубенберг держал свою команду в полной боевой готовности, а пушки, которых у него было до 30, расположил вокруг канцелярии так, чтобы они могли «очищать вдоль по улицам». Было ясно, что он не собирается уступать казакам.

Тем не менее на Кругу 12 января предводители «непослушных» – сотники И. Кирпичников, А. Перфильев и другие – настаивали еще раз просить Траубенберга и Дурново о смещении Атамана и старшин. Они предложили отправиться утром следующего дня «всем миром», т.е. с женами, детьми, а также со священниками, к войсковой канцелярии и подать соответствующую просьбу генералу. Предложение сотников встретило одобрение далеко не у всех казаков. Наиболее решительные и дальновидные из них, убежденные, что от переговоров с генералом не следует ожидать ничего хорошего, призывали «сделать самим управу». Но казаки согласились все же следовать совету сотников.

Траубенберг вознамерился разогнать Круг «непослушных» и уже было выделил для этого половину своей команды, однако старшина Бородин отсоветовал ему, ссылаясь на то, что «непослушные» по большей части сидят с заряженными ружьями по дворам, а улицы тесные и… могут всех из окон перестрелять. Тогда Траубенберг и Дурново отправили в круг своих посланцев уговаривать казаков, чтоб они разошлись по домам, но те отказались и, несмотря на морозы, ночевали на улице. Утром 13 января казаки с семьями собрались к дому Толкачева, чтобы отсюда направиться к церкви Петра и Павла. Священник Михаил Васильев отслужил молебен, «дабы над их неприятелем Бог даровал победу», и привел всех к присяге, что будут нерушимо стоять друг за друга, если это потребуется. Затем, взяв с собой образа из церкви, шествие медленно двинулось к войсковой канцелярии. Некоторые казаки пришли вооруженные. Прапорщик Ефтюгин даже уверяет, будто «все несогласной стороны казаки, которых казалось… до трех или до пяти тысяч человек, пошли все с ружьями и саблями к объявленной собранной регулярной с послушными команде». Но это сообщение содержит явное преувеличение. Более правильным следует считать высказывание сотника Кирпичникова о том, что лишь ничтожная часть казаков была с ружьями, другие – с одним «дрекольем» [112]. При этом казаки, у которых имелось оружие, шли боковыми улицами и переулками.

Достигнув Большой улицы, руководители «непослушных» отправили казака Шигаева и священника к капитану Дурново, который считался личным представителем царицы. Они должны были просить об отстранении старшин, а также о том, чтобы Траубенберг со своей командой покинул Яик («ехал из города вон»). Когда Шигаев и Васильев подошли к войсковой канцелярии, то оказалось, что Траубенберг и Дурново расположили «в той улице, в которую Войску («непослушным» – И.Р.) входить надлежало, пушки и зажгли фитили, а позади пушек поставили совсем вооруженных солдат и драгун, тож многих старшинского согласия казаков». В другом документе сообщается, что Траубенберг и Дурново «послали между тем курьера в Оренбург с известием, что Яицкое Войско взбунтовало» [113].

Для переговоров с Шигаевым «из-за пушек» вышли капитан Дурново, Атаман Тамбовцев, старшины Бородин и Суетин. Шигаев почтительно и, как сообщает Маврин, «со слезами просил от имени всего Войска, чтобы исполнили в силу именного указа». Дурново ответил, что он согласен, и заверил, что, «конечно, удовольствует их дней через семь, а много что через десять», однако потребовал, чтобы все разошлись немедленно по домам. На самом же деле свое обещание Дурново дал для того, «дабы между тем из Оренбурга истребовать достаточную команду на унятие бунтовщиков». Шигаев, который сам склонен был верить Дурново, попросил его поехать с ним к казакам, чтобы «подтвердить свое обещание, ибо Войско сомневается в этом». Но Дурново отказался: «Да, благодарствую, – ответил он высокомерно, – может, вы меня еще и уходите (убьете – И.Р.). Нет, ведь я велик у Государыни-то!». С этими словами он вернулся к Траубенбергу. Тогда Шигаев обратился к присутствовавшим при разговоре Тамбовцеву и старшинам. «Кланяясь им в ноги», он почтительно спросил, «для чего они усиливаются, и стоят за свои чины, и доводят Войско до крайности». Стоит им только прийти «пред Войско» и принести повинную, уверял Шигаев, «так и вся вражда минуется». В противном же случае, заключил он, «доведете, помилуй Бог, до кровопролития; Войско теперь не отстанет от своего предприятия… [Дурново] и генерал не допустят, может, оное до себя и будут палить из пушек, а народ де не утерпит тогда, так ведь сами знаете, что выйдет дело дурное». П. Тамбовцев и старшины, разумеется, отказались. Вместе с Шигаевым Траубенберг отправил к казакам капитана Долгополова, старшин Я. Колпакова, Ф. Митрясова, Д. Донскова передать им его приказ разойтись по домам [114].

Казаки в это время продвинулись несколько вперед и остановились у Кирсановской церкви (в версте от канцелярии), дожидаясь «с переговорки попа и Шигаева». Вскоре сюда явились посланцы Траубенберга. Они потребовали, «чтобы Войско, не доведя себя до беды, разошлось по домам». Руководители казаков на это ответили: «Воля-де его, [генерала], ведь мы идем не со злодейством каким, а… со святыми образами, для того, что авось-либо они по нас… и не станут стрелять и умилосердится их сердце». Генеральские парламентарии, однако, повторили, что, «ежели подойдут ближе… велено будет по ним стрелять из пушек». С этим они ушли. Предводители «непослушных» решили, что парламентарии сами выдумали эту угрозу, что Траубенберг не будет стрелять по невооруженным казакам и их семьям. Как бы то ни было, однако отговорить «непослушных» от их намерения было уже невозможно. Со словами «На зачинающего Бог!» первым двинулся с места сотник Краденов, за ним шли Шигаев, а также старики с иконами, а потом уже все остальные. Боковыми улицами и по высокому берегу Чагана следовали вооруженные «непослушные» [115].

Как только шествие приблизилось к площади перед канцелярией, раздался пушечный выстрел. Затем, поскольку толпа продолжала все же двигаться вперед, Траубенберг приказал открыть огонь из всех пушек и ружей. Началось настоящее избиение. Впоследствии М. Шигаев рассказал, что как только «он дошел… до соборной колокольни, неподалеку от коей и пушки стояли, то выстрелено было из одной пушки, а за нею из другой и из третьей, и так далее, и засвистели картечи». Выстрелами в упор было убито «более ста человек», не говоря уже о раненых. Некоторые казаки разбежались, но большинство не дрогнули. Они смело бросились на пушки, овладели ими и обратили их против врагов.

Вскоре команда Траубенберга оказалась разгромленной наголову. Довольно выразительная, хотя и далеко не беспристрастная картина этой ожесточенной схватки сохранилась в описании нескольких очевидцев, находившихся на стороне Траубенберга. Так, Атаман Д. Донсков сообщает, что, как только генерал по казакам приказал «палить из пушек и… из ружей», те «зашли… партиями в неприметные места и тем всю команду атаковали и сперва побили артиллерийских служителей и отбили… пушку, то со всем стремлением напали уже и на всю команду и, отбив остальную артиллерию, обратили на команду, и многих солдат и казаков побили, и дошло до того, что, будучи в сем заметании, не могли мы узнать уже и друг друга». С. Дурново и М. Бородин говорят, что, когда по казакам открыли огонь, они поднялись на крыши ближайших домов и «пушкарей из ружей… почти всех перестреляли», а потом уже «изо всех мест ударились боем». По словам прапорщика Ефтюгина, казаки «бросились разом, сперва у пушек канониров постарались убить, а потом тотчас и всею артиллериею завладели и из оной уже, а также из отбитых салдацких ружей стрельбу производили». При этом, добавляет он, казаки в «азарте столь великия в пушки палагали заряды, что две разорвало» [116]. Генерал фон Траубенберг и гвардии капитан Дурново с оставшимися офицерами, солдатами, старшинами и «послушными» поспешно отступили к каменному дому сотника С. Тамбовцева и пытались в нем обороняться. Однако казаки и подоспевшие к ним на помощь «несколько девок и баб с дрекольем», как презрительно выражается Бородин, ворвались в дом. Генерал, забывший про свою спесь, пытался незаметно скрыться «под крыльцом», но был извлечен оттуда, и ему, говорит П. Рычков, «делать больше ничего не оставалось, как просить пощады», но никто не пожелал простить палача; он был тут же «саблями заколот» и брошен на мусорную кучу.

Свой бесславный конец нашли здесь также войсковой Атаман Тамбовцев, старшины Ф. Митрясов, Я. Колпаков, И. Тамбовцев, капитан М. Долгополов, поручик М. Ащеулов и шестеро солдат. Капитан С. Дурново, поручик Скипин, трое унтер-офицеров, 22 солдата, старшина М. Суетин и другие были ранены. «Послушных» казаков было убито 40, а ранено – 20 человек. Походную канцелярию Траубенберга, в которой хранились именные указы Екатерины II и другие документы, казаки буквально разнесли в клочья. Все дела, писал впоследствии Ефтюгин, разбросаны и изодраны, орден святого Георгия, принадлежавший Траубенбергу, найден «в бывшей генералитецкой квартире на полу, сору затоптаной», что же касается «статута именного Ея Императорского Величества высочайшего указа», то его нигде отыскать не могли.

Тела убитых офицеров выставили «на дву дворнях… на позорище (обозрение – И.Р.) в публичном месте, подле соборной церкви» [117], потом отвезли за город.

Всех уцелевших офицеров, в том числе гвардии капитана С. Дурново, и солдат разоружили и взяли под караул. При этом, как рассказывал впоследствии Дурново, «непослушные» его «били… смертельно дубьем и всяким дреколием, что у кого в руках было», затем «ухватили за волосы и… потащили к войсковой канцелярии, сажень с семьдесят». Ту же судьбу разделили старшины Мартемьян и Андрей Бородины, И. Логинов, Н. Мостовщиков и другие «послушные» сотники, казаки и трое писарей войсковой канцелярии: всех их отправили в тюрьму, предварительно освободив из нее содержавшихся там «непослушных». М. Бородин писал, что «непослушные», «гвардии капитана и протчих регулярных и нерегулярных старшин и казаков захватя, били немилосердно, побрав у них ружья и поснимав с них одежду, посадили под караул в черную и в другую колодничью избы более ста человек…». Потом «ударились с пушками по старшинским и казачьим послушным домам». С. Дурново в свою очередь говорит, что возбужденные «непослушные» ходили по дворам и казаков «послушных» «били смертельно» и брали под караул, причем и купцы, приехавшие для торговли, «претерпевали немалые обиды», а «в комиссии [следственной] сундуки все перекололи и дела разбросали» [118].

Вечером того же дня «непослушные» казаки ударили в набат, созвали Круг и на нем вместо убитых и смещенных старшин выбрали «для управления народом» новых руководителей Войска – поверенных, иначе присутствующих, или судей (от слова «судить», «руководить»). «Генваря 13-го, – читаем мы в официальном приговоре Круга, – Войска Яицкого сотники, десятники и рядовые казаки согласно выбрали в войсковую канцелярию в присутствие ради правления по Войску всяких текущих дел войсковых поверенных Василья Трифонова, Терентья Сенгилевцова и Андрея Лабзенева, которым в том правлении и быть впредь до времени». Все трое принадлежали к «непослушной стороне» и были всего несколько часов назад освобождены повстанцами из тюрьмы. Смещены были также все сотники, принадлежавшие к «послушной стороне».

Выбором судей и сотников закончился первый день восстания на Яике, которое послужило своеобразным прологом к Крестьянской войне под предводительством Е.И. Пугачева.

В результате восстания 13 января власть на Яике захватили «непослушные» казаки. Окрыленные успехом, повстанцы уверяли друг друга, что теперь у врагов, «сколко б сил каких ни было, никто преодолеть их не может!». Другие заявляли, будто восстание совершено на «законной» основе, в соответствии с каким-то давнишним царским указом, обеспечивавшим право казаков на самоуправление и повелевавшим, «чтоб никогда в их Яицком городке не только генералов, но и шляпы салдатской не было!» [119]. Третьи, наоборот, не разделяли оптимизма своих товарищей: они считали, что успешно начатое восстание нужно расширить, вовлекая в него крепостных крестьян, что, раз «уже сделали беду, бедою и покрывать надо», ибо правительство никогда не простит казакам их поступка. Поэтому, чтобы сохранить добытую столь дорогой ценой свободу, надо идти всем Войском с Яика через Волгу к Москве, поднять по пути крестьянство, казачество, горожан и объявить всех свободными – казаками.

Инициаторами и главной движущей силой восстания 13 января выступили массы «непослушного» казачества. Но руководство восстанием с самого начала оказалось в руках имущей верхушки «непослушных». Участвуя в восстании, последняя надеялась оказать давление на правительство, принудить его к уступкам казачеству, к подтверждению и расширению сословных привилегий казаков. Она совершенно равнодушно относилась к судьбе других слоев населения страны.

Разумеется, противоречия, существовавшие в среде «непослушного» казачества, не замедлили проявиться.

Еще в первый день восстания умеренные предводители «непослушных» приняли решение поступать только на «законном» основании, с соблюдением царских указов и даже старшинские должности замещать только с санкции правительственных властей. Единственным представителем последних на Яике остался гвардии капитан С. Дурново. Один из лидеров «непослушных», казак С. Фомичихин, выпущенный накануне повстанцами из тюрьмы, найдя Дурново «в черной избе изранена», отвез его на квартиру и привел к нему «подлекаря». Еще накануне созыва Круга «непослушные» сотники отправились все вместе к Дурново, который теперь «лежал в постеле без всякого движения», и спросили, не разрешит ли он выбрать новых старшин. Дурново, понимавший, для чего они добиваются его санкции, уклонился от прямого ответа, посоветовав, «чтоб они делали, что хотят». Сотники остались недовольны этим и, как писал Дурново, «с превеликою суровостью закричали: «…нет, ты теперь остался командир, так мы без тебя выбрать не можем!»» [120]. Как видим, руководители «непослушных» стремились придать акту выбора старшин и всему происшедшему вполне «законный» характер. Уже в этом выразились их соглашательские устремления, попытки достигнуть компромисса с царизмом.

Еще более явно противоречия между «непослушными» проявились на Кругу, состоявшемся на следующий день. Примечательно, что Круг был созван самими «непослушными» казаками против воли новоизбранных руководителей для вершения суда над старшинами. Казак П. Погадаев и его товарищи С. Толкачев, Ф. Морковцев и другие явились в войсковую канцелярию к поверенным Т. Сенгилевцеву и А. Лабзеневу и, несмотря на сопротивление последних, взяли бывшего войскового дьяка Суетина и отвели в Круг. За совершенные преступления Суетина приговорили к смертной казни и немедленно исполнили приговор. Тогда же сверхкоштными казаками был казнен их писарь, ярый сторонник старшины С. Сюгунов.

После казни Суетина казаки решили воздать должное и остальным бывшим старшинам, сидевшим в тюрьме, – М. Бородину и др. Их также вывели для суда в Круг и приговорили одних к смерти, а других к телесному наказанию [121]. Но писари войсковой канцелярии запротестовали против решения Круга, ссылаясь на то, что казакам запрещено законом казнить своих старшин, что за такой поступок они сами понесут наказание. Писари Михайлов, Бударин и Назаров, говорит Бородин, «принесши из канцелярии в Круг подшивки с царскими указами… ясно и внятно [указы] толковали». Некоторые казаки, «поняв и разумев в тонкость предлагаемое им из дел и указов», заколебались и уже стали склоняться на сторону писарей, зато другие, как заявляет М. Бородин, на писарей «вознегодовали, что они держат руку старшинскую», требовали от них, «чтобы они… крючков бы никаких не водили», и угрожали, что в противном случае сами «скоро себе смерть увидят». Писаря Михайлова, который больше других заступался за старшин, предупредили, что выведут в Круг и, так же как и Суетина, «ушибут или из ружья убьют». Приговор был отменен, однако, лишь после того, как в дело вмешались сотник И. Кирпичников и поверенные – казаки, которые «сожелели», что «уже и так невинной крови много пролито» [122] (а на самом деле, разумеется, потому, что сами принадлежали к колеблющимся, соглашательским элементам).

15 января, т.е. на третий день восстания, поверенные, желая загладить вину перед правительством и предупредить репрессии с его стороны, сочинили коллективную челобитную на имя Екатерины II, в которой пытались оправдать казаков за события, происшедшие в Яицком городке. В челобитной «слезно» перечислялись все обиды, чинимые казакам старшинами и сановниками в течение многих лет, описывались действия генерала Траубенберга, который первым стрелял по мирно идущим людям, из чего вытекало, что со стороны казаков «одна только оборона происходила». С готовой челобитной поверенные вместе с сотником И. Кирпичниковым и другими вновь отправились на квартиру к С. Дурново просить, чтобы он засвидетельствовал ее достоверность, что он и вынужден был сделать. Затем были записаны показания арестованных и сидевших в тюрьме бывших старшин, прапорщика Ефтюгина и протопопа соборной церкви Д. Федорова. Все они также «подтвердили», что «напрасное и безвинное кровопролитие» на Яике «от г-на генерала с регулярною командою… произошло» [123]. Их показания были приложены к челобитной, а для вручения ее царице избрали депутацию из четырех казаков: М. Шигаева, М. Кожевникова, М. Выровщикова и П. Погадаева.

Забегая несколько вперед, скажем, что челобитная вызвала у правительства совсем не ту реакцию, на которую надеялись поверенные. Прибыв в Петербург в феврале 1772 г., М. Шигаев и его товарищи вручили челобитную статс-секретарю Ф. Стрекалову, который, «приняв оную, тотчас поехал во дворец» доложить Екатерине II. По ее указанию челобитчиков арестовали и, по словам Шигаева, допросили «о всем происшествии [на Яике] в Военном совете, в котором присутствовало тогда генералитета человек с пятнадцать, в числе коих… графы Захар Григорьевич Чернышев и Григорий Григорьевич Орлов», а потом отправили в Петропавловскую крепость, где уже содержались яицкие депутаты, прибывшие в столицу еще до восстания [124]. 16 февраля Государственный совет принял решение о немедленной отправке из Москвы на Яик генерал-майора Фреймана с корпусом войск для подавления восстания и реорганизации Яицкого казачьего Войска.

В Яицком городке тем временем войсковые поверенные не теряли надежды, что конфликт разрешится мирным путем и правительство, у которого было немало хлопот и внутри страны, и на турецких фронтах, узаконит «переворот» на Яике. Как бы подчеркивая свою лояльность перед самодержавием, они поспешили освободить из-под караула всех арестованных во время восстания офицеров и солдат, вернули им оружие и амуницию и разрешили идти в Оренбург. С той же целью они послали от войска подарок (рыбу и икру) оренбургскому губернатору фон Рейнсдорпу, рассчитывая на его заступничество [125].

Одновременно поверенные прилагали также усилий к тому, чтобы смягчить противоречия внутри Войска, достигнуть соглашения с казаками старшинской стороны. Они сочинили присягу, которая обязывала казаков обеих сторон впредь «с Войском Яицким быть во всем общя», никого «ничем не уличать и все прежние ссоры предать вечному забвению, жить спокойно, прежних ссор не вчинить» и «друг на друга не челобитовать» правительству. 15 января в торжественной обстановке, не исключавшей, разумеется, и самого откровенного принуждения, к присяге были приведены все старшины и «послушные» казаки. Для «крепости» их заставили сначала просить у Круга прощения, а затем скрепить присягу своими подписями [126].

Между тем события на Яике получили довольно широкую огласку. Весть о восстании стала быстро распространяться. Она нашла горячий отклик прежде всего в казачьих областях. Одними из первых поднялись на борьбу волжские казаки. Весной 1772 г. они отказались выполнить распоряжение правительства о вступлении в Московский легион, который формировался под Дубовкой, в центре Волжского казачьего Войска. Как доносил волжский войсковой Атаман М. Персидский, принуждать казаков силой он опасался, чтобы «не могло последовать [еще] большего возмущения и беспокойства».

Действительно, «большое возмущение» не заставило себя долго ждать. 30 марта 1772 г. казаки, набранные в легион, выдвинули из своей среды «самозванца» – Федора Богомолова, бывшего крепостного графа Р. Воронцова, именовав его «Императором Петром III» (среди народа ходили слухи, что Петр III был свергнут с престола потому, что намеревался освободить крестьян от крепостнической зависимости), и подняли восстание на хуторе старшины Персидского. В помощники Богомолову с титулом «государственного секретаря» был определен казак С. Долотин. Восставшие арестовали легионных офицеров и направились на Дубовку. Однако вскоре восстание было подавлено, Ф. Богомолов и С. Долотин арестованы, закованы в кандалы и отправлены в тюрьму в Царицын. Заключенные содержались в строжайшем секрете; даже караульные не имели права вступать с ними в разговор. Тем не менее Богомолов сумел «объявить» караульному солдату Прокофьеву, что он царь Петр III, и в доказательство показал ему у себя на груди «царский знак» в виде креста. Слух о «царе» быстро распространился по городу. Ординарец донского полковника Денисова А. Семенов, который находился в это время в Царицыне, привез это известие на Дон, в Пятиизбянскую станицу.

Казаки Пятиизбянской и соседней с ней Трехостровянской станицы порешили между собой освободить заключенного в Царицыне «Петра III» и поднять восстание на Дону под его знаменем. Вскоре Ф. Богомолова посетили в тюрьме казак Трехостровянской станицы Иван Семенников (Семенинников) и царицынский священник Никифор Григорьев. Оба стали уговаривать караульных отпустить «царя» на Дон, так как все равно «хотят его отбить дубовские казаки». Солдаты, однако, отказались, ответив: «Ежели он подлинно Государь и придет время, то может о себе объявить, не стыдясь, и здесь в городе, чего мы все от него и ожидаем». Тогда Семенников и Григорьев решили, что первый немедленно отправится обратно на Дон, поднимет донцов, пошлет гонцов на Яик за яицкими казаками и двинется сразу на Царицын. Перед своим отъездом 18 июня 1772 г. Семенников вновь посетил Богомолова и объявил ему о принятом решении: «Я, – сказал он, – по станицам с казаками советовать буду и надеюсь, что они, узнав, за тебя вступятся и, согласясь с яицкими… среди бела дня тебя, Государя, возьмут» [127].

Вечером 23 июня Семенников прибыл домой, затем вместе с казаком Серединцевым отправился в Пятиизбянскую станицу, где из донцов формировался полк для отправки на фронт. Тут они встретили полное сочувствие. Особую готовность проявил «иногородний» С. Певчий. Он поехал к Богомолову в Царицын и передал ему деньги, собранные станичным атаманом М. Слеповым и казаками, а в Пятиизбянской станице «многих казаков к возмущению подговаривал» [128].

Но пока Семенников и его товарищи собирали сторонников на Дону, комендант Царицына полковник Цыплетев, получив известие о готовящемся освобождении, арестовал 25 июня священника Н. Григорьева, а Богомолова велел перевести из городской тюрьмы на гауптвахту, в более надежное место. Узнав об этом, народ, который как раз сходился на базар, стал разламывать торговые шалаши, изгороди и, вооружась кольями, бросился на конвойных, отбил у них Богомолова и Григорьева. Цыплетев тотчас поднял тревогу и приказал солдатам открыть огонь по толпе, но восставшие разогнали солдат и ранили самого Цыплетева. Тем не менее властям, получившим помощь от астраханского губернатора Н. Бекетова, удалось быстро подавить выступление. Богомолов был снова арестован, отправлен через Астрахань в Нерчинск и по дороге умер. Этим, однако, дело не ограничилось: вместо Богомолова казаки вскоре выдвинули нового «Петра III» – некоего Григория Рябова. Правда, и эта попытка не удалась. Рябов и его сторонники были схвачены, наказаны и сосланы в Сибирь. Тем не менее обстановка на Дону продолжала оставаться напряженной. Казаки отказывались выполнять распоряжения правительства о мобилизации, а в Кушматской станице, где собирался полк для отправки на фронт, они «против начальников своих взбунтовались и старшего утопить хотели» и в довершение всего разъехались. 12 июня была разослана специальная инструкция войсковой канцелярии, повелевавшая станичным атаманам собрать «полные сборы» и на них объявить казакам о событиях в Царицыне, а также в донских станицах, поддерживавших Ф. Богомолова, об аресте и наказании зачинщиков. Инструкция настоятельно рекомендовала атаманам «накрепко примечать их, [казаков], мысли и склонности» и всячески стараться внушить им быть послушными.

Инструкцию, что особенно примечательно, подписал наказной атаман Машлыкин, а не глава Донского Войска войсковой Атаман Д. Ефремов. Последний, видя рост недовольства казаков бесконечными вымогательствами правительства, стал поддерживать казаков. В столице было даже получено тайное донесение с Дона о «волновании и неудовольствии Донского Войска по случаю рассеваемых Атаманом Ефремовым противных мыслей». Для «побуждения» Ефремова к «правильным действиям» из Петербурга послали на Дон генералов Опочинина и Романуса. Но Ефремов пригрозил, что если на него будут оказывать давление, то он подымет донцов, а также соседних горцев и очистит Дон от правительственных гарнизонов. «Когда правительство начало за мною присматривать, – заявил он, – так я уберусь в горы и таких бед России натрясу, что она будет век помнить. Стоит только Джан-Мамбет-бею одно слово сказать, так ни одной души на Дону не останется» [129].

Правительство решило пригласить в Петербург строптивого Атамана под предлогом «осведомления у него о нынешнем татар на Кубани расположении». Но Ефремов отказался ехать. Тогда Военная коллегия отправила за ним генерала Черепова, стяжавшего себе печальную известность стрельбой из пушек по яицким казакам на Кругу (см. выше). Приехав на Дон, Черепов послал это распоряжение Ефремову, и тот обещал на второй день явиться со своего хутора к нему в Черкасск. Генерал задумал арестовать его по дороге и выставил две засады по 50 человек каждая.

Ефремов, узнав заблаговременно о распоряжениях генерала, обратился за поддержкой к казакам. По станицам стали распространяться воззвания, написанные сторонниками Атамана, которые призывали донцов «вооруженной рукой» защитить свою вольность, дать отпор генералу Черепову и прибывшим с ним солдатам. В конце сентября войсковой канцелярии удалось захватить одно из таких воззваний, сочиненное казаком Бесергеневской станицы Яковом Янченковым, и обращение к донцам: «За реку… стойте крепко, генералу Черепову подписок не давайте, а то узнаете, что вам и генералу с вами будет» [130].

В такой обстановке 1 октября 1772 г. в Черкасске по распоряжению Черепова был собран войсковой Круг для объявления указа правительства об отзыве Атамана Ефремова в Петербург и о запрещении исполнять впредь его распоряжения. Казаки встретили указ негодующими возгласами: «Генерал хочет нас в регулярство писать и реку разделить!». Они бросились к квартире Черепова с криками: «Ты хочешь нас писать в солдаты, но мы все помрем, а до того себя не допустим!». Старшины пытались заступиться за Черепова, но в них полетели камни. Сам Черепов счел благоразумным скрыться, однако казаки его заметили, схватили, «за волосы драли и сюртук на нем изорвали», затем повели к Дону топить. Но тут за Черепова вступился Атаман Ефремов. Он отнял у казаков чуть живого генерала и отвел его к себе в дом. «Это Войско Донское, а не Яицкое», – насмешливо заявил Черепову Ефремов. Впоследствии он признался, что эти слова «говорил в том разуме, что-де упоминаемый генерал-майор Черепов в бытность на Яике стрелял по казакам из пушек». Воодушевленные успехом, донцы обещали друг другу, «сколько можно за себя стоять до последней капли крови, а буде уже нет силы, то бежать всем за Дон». Комендант крепости св. Дмитрия донес даже правительству «о укреплении донскими казаками Черкасска и приготовлении их к обороне».

События на Дону заставили Екатерину II принять ряд срочных мер. Прежде всего она распорядилась отозвать генерала Черепова, с тем чтоб он «в подобные комиссии, какову имел на Дону, впредь употребляем не был». В Черкасск был отправлен гвардии капитан-поручик Ржевский с приказанием во что бы то ни стало арестовать Атамана Ефремова и привезти его в столицу. Командующему Второй армией был послан указ об отправке на Дон двух пехотных полков «на случай продолжения в Войске Донском замешательств» [131].

В ночь на 9 ноября, заручившись предварительно поддержкой Машлыкина и других старшин, Ржевский арестовал Ефремова и отвез в крепость св. Дмитрия Ростовского. Узнав об этом, казаки ударили в набат, бросились с ружьями к войсковой канцелярии, ворвались в нее, обвиняя старшин, в том числе Машлыкина, в измене. «Вы выдали войскового Атамана… Всех вас перебить и в воду посадить!» – кричали они. Некоторые старшины были избиты, все арестованные ранее казаки выпущены из тюрьмы. Затем казаки, человек 300, к которым примкнул старшина Василий Иловайский, направились к крепости св. Дмитрия. Но Иловайский, видимо ссылаясь на то, что нужно собрать больше людей, уговорил их не применять насилия. Казаки согласились, однако, перед тем как отойти от ворот крепости, кричали: «Ночью всем Войском придем выручать своего Атамана!». Это заставило Ржевского поспешить: он в ту же ночь отправил Ефремова под усиленным конвоем в Петербург; там он был предан суду, лишен атаманства, имущества и сослан навечно в Пернов. В ходе следствия над Ефремовым выяснилось, что он вел тайные переговоры с предводителями кубанских горцев на случай усложнения отношений Дона с правительством и просил у них помощи.

Подавление антифеодального движения на волге, Тереке и Дону не привело, однако, к тем результатам, которых ожидало самодержавие. Самозванчество стало локализоваться в казачьих областях, в которых теперь наметился новый подъем антифеодального движения.



Круты бережки, низки долушки
У нашего славного Яикушки,
Костьми белыми казачьими усеяны,
Кровью алою молодецкою упитаны,
Горькими слезами матерей
И жен поливаны…
(Яицкая казачья песня XVIII в.)


ЗА СЧАСТЬЕ И СВОБОДУ!


11 февраля 1772 г. Государственный совет заслушал только что полученное донесение оренбургского губернатора фон Рейнсдорпа «об обстоятельствах бывшего на Яике бунта» и о том, что он пока «старается привесть сих казаков в послушание увещаниями, не употребляя строгости воинской». Совет одобрил действия фон Рейнсдорпа, но притом указал ему, «что, не имея теперь довольного числа в той стороне регулярных войск, должно продолжить сие с ними поведение до весны, а тогда, как они на [рыбную] ловлю поразъедутся, ввесть в их городок регулярные команды и, наказав виновных, исполнить полагаемое о перемене их управления намерение» [132].

Однако 16 февраля, после приезда в Петербург М. Шигаева и его товарищей с челобитной, глава Военной коллегии граф З. Чернышев на новом заседании Совета огласил заготовленный им указ к оренбургскому губернатору, в котором уведомлял об отправлении на Яик генерал-майора Фреймана с одной ротой Великолуцкого полка и предписывал ему принять «достаточные меры для приведения сего Войска в послушание и перемены его правления».

С тревогой и негодованием встретило дворянство империи весть о восстании «непослушного» яицкого казачества. «А в Оренбурге, у которого мы ни побываем офицера, – уведомлял казак И. Герасимов своего отца, – то все говорят: «За этот вас бунт надо род [ваш] вывести, что вы наделали!»» [133].

Тем временем яицкие поверенные, желая подать еще один пример своей верности царскому престолу, в начале февраля отпустили в Петербург гвардии капитана С. Дурново в сопровождении поверенного А. Лабзенева и сотника А. Ганшина. Последние везли с собой новую челобитную с изложением событий 13 января и заявлением, что смещенные старшины содержатся под караулом до получения «об них Ея Императорского Величества резолюции». Вместе с ними в столицу была снаряжена также зимовая станица из девяти человек во главе со станичным атаманом Ф. Морковцевым. В сопроводительной записке, которую им следовало подать в Военную коллегию, поверенные просили за службу наградить всех станичников царским жалованьем, «а сверх того атамана ковшом, саблею, а есаула и рядовых казаков саблями ж, дабы они, видя к себе высочайшей Ея Императорского Величества милости и награждение, впредь в службах ревностнее поступали» [134]. Записка эта, таким образом, должна была служить своеобразным пробным камнем и одновременно лишний раз убедить самодержавие, что поверенные отнюдь не собираются порвать с ним.

Екатерина II, узнав 17 февраля о прибытии раненого капитана Дурново в Оренбург, послала ему собственноручное письмо с приглашением приехать немедленно в Петербург. Она сообщала, что уведомилась «о происшедшем от яицких Козаков никогда не ожидаемом разврате и смятении с тем большим неудовольствием, что такой большой разврат произведен столь продерзостными и отчаянными злодеями, коих преступление есть самое величайшее перед Богом и нами». Но затем, узнав, что Дурново от полученных ран «в великой слабости» и что его сопровождают яицкие казаки-челобитчики, императрица отправила ему специальным курьером новое письмо, в котором рекомендовала не спешить с приездом, а прислать лучше подробный рапорт о случившемся на Яике. Относительно сопровождавших Дурново казаков А. Лабзенева и других она писала: «Есть ли оныя яицкия казаки еще с Вами находятся, то старайтесь под разными предлогами от себя [их проводить. – Зачеркнуто в док.] уговорить, чтоб они от Вас отстали и возвратились в их жилище. Когда же Вы в сем не предуспеете, то имеете Вы, приехав на первую карантинную заставу, где будет гвардии офицер, которому объявите наше имянное повеление, чтоб оныя войсковой поверенной, сотник и казаки на заставе остановлены были в карантине и содержаны [задержаны] до нашей об них резолюции» [135].

19 марта Государственный совет обсудил новый рапорт оренбургского губернатора, в котором тот сообщал «о приготовляемых им для посылки на Яик войсках» и одновременно просил прислать царский указ к Яицкому Войску с требованием, чтобы казаки «пришли в прежнее повиновение и сами выдали злодеев и чтоб не ожидали они в противном случае ни малейшей пощады» [136]. Получив соответствующий указ Военной коллегии, фон Рейнсдорп отправил в 20-х числах апреля в Яицкий городок полковника Оренбургского казачьего Войска Д. Углицкого, человека, как он выражался, «надежного и в том Войске неоднократно бывалого», с указами правительства, а также своим личным «увещеванием» о выдаче «зачинщиков». Одновременно Рейнсдорп приказал прибывшему из Москвы генерал-майору Фрейману стянуть к крепости Рассыпной (верст 120 к юго-западу от Оренбурга) войска для последующего похода на Яик и подавления восстания [137].

28 апреля, как только Углицкий прибыл в Яицкий город, поверенные созвали войсковой Круг. Во время обсуждения указов и «увещевания», происходившего в чрезвычайно бурной обстановке, мнения канаков резко разделились. Некоторые из них, как, например, С. Фомичкин, предлагали выполнить требование властей и отправить «зачинщиков» в Оренбург. Но большая часть казаков отвергла предательское предложение. Они твердо заявили Углицкому, что зачинщиками явились сами бывшие старшины и офицеры во главе с Траубенбергом, стрелявшие по безоружным людям и вынудившие казаков «в оборону себе с ними поступать, а начинщиков» у них не было.

Видя упорство казаков, поверенные внесли компромиссное предложение: отправить в Оренбург М. Бородина и вместе с ним остальных старшин, содержавшихся в тюрьме, чтобы те объяснили там, как было дело в действительности. Но предложение это из-за энергичного протеста казаков также не прошло. Они решительно заявили, что «никого из Войска не отдадут, разве де кого именно Е. И. В-ва за собственноручным предписанием указом повелеть изволит, в том де они отнюдь препятствовать не будут и всякое повиновение приносить долженствуют». Многие казаки продолжали верить в «милосердие» Екатерины II, в ее «материнское» попечение о Войске. Тем не менее ни к какому соглашению на Кругу придти не удалось, и поверенные поспешили распустить его.

На другой день Круг был собран вновь. На этот раз по предложению соглашательских элементов он постановил отправить царице новую челобитную с подробным изложением событий 13 января. Что касается самого текста челобитной, то решено было прибегнуть к помощи старшины И. Логинова. Не удовлетворившись, однако, этим, поверенные, после того как челобитная была составлена, послали к Бородину и старшинам в тюрьму копию ее с просьбой высказать свое «к общей всего Войска пользе мнение». Бывшие старшины, разумеется, без колебания ответили, что Войско должно беспрекословно подчиниться полученному царскому указу, выдать «зачинщиков» и лишь потом отправлять челобитную.

30 апреля челобитная была зачитана казакам на Кругу. Поверенные предложили, чтобы для вручения ее была избрана новая депутация во главе с сотником И. Кирпичниковым. Но казаки опять запротестовали, указывая, что прежние депутаты до сих пор еще продолжают сидеть под арестом в столице. Поэтому было решено с отправкой челобитной повременить. Миссия Углицкого, таким образом, закончилась безуспешно: казачество отказалось выполнить царский указ. «К крайнему моему всеподаннейшего В. И. В. сожалению, – доносил 8 мая Рейнсдорп Екатерине II, – по возвращении его, Углицкого, получил я от того Войска репорт, совсем высочайшему В. И. В. благоволению несоответствующий, с коего при сем копию… подношу».

Это послужило Рейнсдорпу основанием отдать приказ о немедленном выступлении карательной экспедиции генерала Фреймана против яицкого казачества. «Видя, – доносил он в том же рапорте, – что Войско Яицкое монаршее милосердие В. И. В. не чувствует и непременно в ослепленном своем жестокосердии остается, в доказательство высочайшего гнева В. И. В. ордерировал я реченного г-на генерал-майора Фреймана, дабы он с 16 числа сего» [мая] выступил со всем своим корпусом, окружил Яицкий городок и начал бы его осаду. Одновременно Рейнсдорп обратился к киргис-кайсацкому Нурали-хану, известному опустошителю пограничных русских земель, с предложением выступить совместно с царскими войсками против яицких казаков [138].

На Яике тем временем разногласия между повстанцами все более углублялись. Соглашательские действия поверенных, искавших компромисса с правительством и «послушными», с самого начала вызвали недовольство среди казачества. Капитан С. Дурново отметил: «Во всю мою у них бытность в городке почти всякий день сбирали они два и три раза Круги, и во всякое собрание происходили между ними разные непорядки и своевольства; старшин, выбранных самими ими, недели через две с рундука, где обыкновенно старшины во время Круга становятся, сталкивали в Круг». Поверенные, продолжает он, пытались оправдываться, но казаки им не верили и кричали: «Из чего ж-де мы и кровь проливали, когда так вы судите (управляете – И.Р.)?» [139].

После отъезда поверенного А. Сенгилевцева, сопровождавшего С. Дурново, «непослушные» избрали на его место своего представителя – 70-летнего казака Я. Неулыбина, который в прошлом неоднократно подвергался аресту властями за укрытие беглых и даже был в ссылке. Новоизбранный поверенный выступил против соглашательской тактики В. Трифонова и других выборных, требовал более решительных мер в отношении смещенных старшин, которые, даже находясь в тюрьме, безнаказанно продолжали свою враждебную деятельность, настаивал на наказании депутата екатерининской комиссии И. Акутина, чему остальные поверенные и сотник И. Кирпичников противились. «Кирпишников же и судьи их, Трифанов и Сенгилевцов, – писал Бородин, – сколько видно было сперва худых [от них] поступков, по некотором времени стали было быть повоздержнее и другим на то потачки не давали, да и к наказанию депутата [Акутина] много не согласовали, а Трифанов и Сенгилевцов и писменно напоследок в Кругу отзывались, может быть и для того, чтоб тем загладить первыя их преступления». Не удивительно поэтому, что казаки роптали на своих поверенных или судей и временами даже наказывали их: «Почему народ, – сообщает тот же Бородин, – на помянутых судей своих, кроме ево, Неулыбина, вознегодовали и Кирпишникова не один раз под караул и на цепь сажали, приговаривая: «Ты-де с нами первой [сначала] был, а теперь хочешь поддобритца, так-де узнавай, что у нас никому спуску нет!», и так, – заключает он, – меж себя у них ссоры и раздоры доволно происходили». Писарей канцелярии, которые старались всячески помочь правительству и старшинам, казаки вынуждены были также не раз «на цепях держать» и в таком положении «в письменные дела употреблять» [140].

В начале марта, выбрав удобный момент, поверенные отстранили Я. Неулыбина от должности и назначили на его место одного из умеренных представителей «непослушных», казака Н. Каргина. Хотя впоследствии, на допросе, судья В. Трифонов и утверждал, что Неулыбин и после своего отстранения в войсковую канцелярию ходил и во всяких «советах был», его отстранение, естественно, ослабило позиции решительных, радикальных элементов в руководстве восстанием.

Все же под давлением большинства казачества поверенные приняли ряд мер с целью увеличить силы восставших и способность их к сопротивлению. Они объявили свободу крепостным и другим зависимым лицам, проживавшим на территории Яицкого Войска, при этом многие из них были зачислены в казаки. В Войско были приняты и другие переселенцы, ранее не принадлежавшие к казачеству.

По постановлению Круга поверенные еще в первые дни восстания сместили на форпостах и в крепостях всех прежних старшин, назначив на их место новых. «1772 года генваря… – читаем в постановлении Круга, – Войска Яицкого поверенные и сотники и все Войско Яицкое приговорили: находящихся, определенных без войскового согласия на Нижних яицких форпостах походных атамана Нефеда Мостовщикова и полковника Витошнова и в Гурьеве-городке атамана Федора Бородина сменить другими, а на место их командировать по войсковому выбору, а именно на Нижние яицкие форпосты атаманом Савелия Фомичихина, полковником Афанасья Перфильева, в Гурьев атаманом Андрея Чапова.... вместо Багрея». Ввиду бедности новоназначенных старшин перед отправлением их на форпосты было постановлено дать из войсковой суммы на «вспомоществование» по 33 руб.

Для увеличения средств войсковой казны были конфискованы деньги старшин и богатых «послушных» казаков. У атамана М. Бородина и казака И. Рогова, например, конфисковано у каждого по 500 руб., у «послушного» казака Осипа Иванова, владельца питейных заведений, – 3 960 р. 50 к. Дополнительным источником пополнения повстанческой казны явились денежные штрафы. Так, «послушный» казак С. Куртушный впоследствии принес жалобу на «взыскание с него мятежническими поверенными в штраф денег 10 рублев». Практиковалась также реквизиция у богачей лошадей, фуража и пр. Атаман М. Бородин, например, жаловался на взятие с него «мятежническими судьями» лошадей, а писарь Б. Черноморский на взыскание по приказу бывшего походного атамана Ульянова «с загородного [его] базу сена двадцати четырех возов». У многих старшин и казаков «согласной стороны» было конфисковано оружие.

Большое значение имели меры войсковой канцелярии по нормализации отношений с соседями – казахами, калмыками. Прежде всего были отпущены на родину пленники. Форпостным старшинам приказано было все спорные дела с соседями-кочевниками решать мирным путем, «а в ссоры и драки с ними не вступать». Захваченные в прежние времена старшинами и казаками у кочевников лошади и рогатый скот были им возвращены. 24 марта, например, войсковая канцелярия получила письмо Айчувак-султана, которым тот извещал «о возвращении [ему] от старшины Нефеда Мостовщикова захваченных им двусот лошадей» [141].

Наряду с этим в деятельности повстанческой войсковой канцелярии было немало слабых сторон, явившихся в значительной мере следствием соглашательских действий руководителей восстания. Еще в начале апреля 1772 г. они получили известия о подготовке в Оренбурге карательной экспедиции. Атаман Генварского форпоста сотник М. Быков в своем рапорте от 5 апреля доложил поверенным, что получено сообщение через арзамасского купца, который с «нынешнею почтою прибыл, что-де в Оренбурге совсем полки учреждены в поход и по всем крепостям даже до Илецкого городка». Илецкий казак И. Барышников, бывший работником в Яицком городке у казака И. Дынникова, впоследствии тоже показывал, что хозяин послал его в Илецкий городок проведать, правильны ли слухи о движении войска генерала Фреймана, и он, вернувшись оттуда, подтвердил их, «во-первых, реченному хозяину своему, Дынникову, а потом судье Василию Трифонову объявил». Но поверенные долгое время не придавали значения этим сообщениям и не приняли своевременно мер для того, чтобы во всеоружии встретить врага. Как бы подчеркивая беспечность поверенных, полковник Углицкий, который уехал с Яика 4 мая, докладывал Рейнсдорпу, что «никаких у них, Войска Яицкого, к сопротивлению приуготовлений он не видал» [142]. Сообщение Углицкого, военного специалиста и внимательного наблюдателя, нет оснований подвергать сомнению.

Однако все более упорные слухи о движении карательных войск заставили наконец и поверенных насторожиться. В ответ на настоятельные требования казаков они оказались вынужденными принять некоторые оборонительные меры. Прежде всего был отправлен рапорт оренбургскому губернатору. В рапорте, составленном в почтительных, но энергичных выражениях, сообщалось, что Яицкое Войско, отправившееся было 5 мая на севрюжью ловлю, «остановилось, имея сомнение, не будет ли надобности, чтоб оное все было налицо». Уверяя Рейнсдорпа, что на Яике «все спокойно», поверенные вместе с тем настоятельно просили его «не чинить напрасного движения, чтоб из-за того и оное [Яицкое] Войско без сомнения остаться могло», т.е. могло чувствовать себя в безопасности. Не очень, видно, надеясь на влияние этого письма, поверенные обратились одновременно за помощью к казахам. В киргис-кайсацкие жузы просить поддержки против войск генерал-майора Фреймана был послан татарин казак Кублей Алекунов [143].

Наряду с этим были приняты меры по вооружению казаков, ибо многие из них не имели не только ружей, но даже сайдаков (луков). Так как основная часть немногочисленной войсковой артиллерии, а также порох находились по форпостам и в Гурьеве, 10 мая войсковая канцелярия предписала гурьевскому атаману А. Чапову немедленно прислать в Яицкий городок имеющиеся в его распоряжении полевые пушки, порох, ружья и сайдаки. Вместе с тем Чапову было приказано «находящегося в Гурьеве-городке [начальника гарнизона] прапорщика С. Тимофеева… дабы он о вышеписаном никуда известия дать не мог, арестовав и заковав в железа, содержать под крепким караулом» [144].

Между тем 16 мая из Генварского форпоста (в 100 верстах к северу от Яицкого и стольких же южнее Илецкого городка) поверенные получили рапорт сотника Галуновского. Последний сообщал о приближении корпуса Фреймана к Илеку, о том, что Фрейман потребовал от илецких казаков подготовить к его приезду 275 лошадей с повозками, что илецкий протопоп уже грозит расправиться с повстанцами и уверяет, что яицкого священника М. Васильева «первава повесим», наконец, что старшина Н. Митрясов, скрывающийся на своем хуторе, «послал работников, чтоб выкрасть арестантов» (старшину М. Бородина и других из тюрьмы в Яицком городке), и что Фреймана «ертаул, [передовой отряд], уже по ту сторону Киндели». 17 мая поверенными был получен рапорт другого сотника того же форпоста, Быкова, который подтверждал сообщение Галуновского и в свою очередь уведомлял, что «из оной же Илецкой станицы бежал казак в наш Яицкой городок для того, чтоб знать дать, а за оным казаком гнал в погоню Федора Черноморскова сын и хотел его поймать, чтоб в Войско Яицкое известия не подал». Действительно, как оказалось, это был илецкий казак Петр Ерзиков, который «бежал в Яицкой городок для объявления Воиску, что помянутый генерал-майор к ним следует», о чем «сперва судьям Трифанову и Сенгилевцову объявил»; они же, продолжает он, «собрав чрез колокольный позыв Круг и во оный поставя меня, приказывали, чтоб то же самое и Войску я объявил, что от меня оным повторено и было». На этом же Кругу по предложению поверенных «непослушные» постановили защищать Яик от корпуса Фреймана, к чему якобы их обязывал какой-то указ Екатерины от 1770 г. [145].

На следующий день, после того как еще четверо беглых подтвердили сведения о движении на Яик карательного корпуса генерала Фреймана, повстанческая войсковая канцелярия приказала форпостным казакам съезжаться в случае опасности в Яицкий городок, захватив с собой пушки и другое оружие. В ордере, разосланном канцелярией с сотником Быковым, значилось: «Уведомлено в Войске Яицком, яко следуют сюда полки, того ради повелеваем: подлено ль оные сюда следуют, в самую точность исследовать, и, буде окажутся подлинно, в таком случае со всех форпостов ехать всем в Яицкой городок безо всякого отрицания, для чего с собою и имеющиеся на форпостах пушки сюда привесть и о том немедленное исполнение чинить». Правда, 28 мая войсковая канцелярия несколько видоизменила свой приказ. Она велела отправить в Яицкий городок только «половинное число» казаков с Нижних форпостов, остальным же с семьями съехаться в целях лучшей обороны в крепости. Из Гурьева-городка приказано было взять лишь половину пороха [146].

Несмотря, однако, на категоричность ордеров, сбор казаков шел очень медленно. Это объясняется прежде всего непоследовательностью распоряжений войсковой канцелярии, которая к тому же не следила за исполнением своих собственных приказаний. Вот почему 3 июня, когда повстанцы уже встретились с Фрейманом на реке Ембулатовке, понадобилось возобновить приказ, потерявший на этот раз свой прежний решительный тон. В ордере от этого числа, адресованном «Яицкого Войска по Низовой линии по крепостям и форпостам старшинам и казакам даже до Гурьева-городка», говорилось: «По получении сего повелеваем вам с каждой крепости и форпосту командировать сюды, как можно найскорея, казаков по половинному числу, а с оставших, при тех ли местах быть пожелают, кто где состоит, или похотят перейти в болшие крепости, дать, как их воля». Переселение с форпостов в крепости, таким образом, оставлялось на сей раз на усмотрение самих казаков. Правда, за нарушение остальных распоряжений ордер грозил суровым наказанием: «Если кто из форпостных старшин и казаков в отправлении сюда… окажутся ослушными, с таковыми поступлено будет по строгости законов». Еще более неудовлетворительно шел сбор оружия. 24 мая гурьевский атаман Чапов докладывал, что им отправлено в Яицкий городок с казаком Овчинниковым всего «пушек войсковых – четыре, ловецких – пять, фузей – четыре… да четыре ложа изломлена, а что же касаеца до сайдаков, здесь не имееца» [147].

В это время корпус генерала Фреймана, выступивший 25 мая из Рассыпной, уже приближался к реке Иртеку, т.е. к пограничной черте между землями Яицкого Войска и Оренбургской губернией. Еще до этого, 10 мая, оренбургский губернатор Рейнсдорп вновь обратился к Нурали-хану, приглашая его выступить в помощь Фрейману, и одновременно уведомлял, что левым берегом Яика для содействия Фрейману следует «особливый корпус». В заключение говорилось, что командирам частей корпусов предписано «с киргис-кайсацким Вашим народом обращаться ласково и без озлобления».

Наконец 27 мая, получив известие о переправе Фреймана через реку Иртек, поверенные сразу же приказали казакам, которые выехали на севрюжью плавню, немедленно вернуться в Яицкий городок. Был срочно созван новый Круг, которому предстояло окончательно решить вопрос о позиции казачества в связи с приближением царского войска. На этом Кругу противоречия в среде казачества выступили с новой силой. Весть о приближении регулярных частей подбодрила соглашательские элементы. Некоторые поверенные предложили теперь Кругу встретить Фреймана с подобающими почестями, не оказывая сопротивления: «Находящиеся в войсковой тамошней канцелярии судьи всему собранию чинили объявление, чтоб на встречу ево, г-на генерал-майора, всем выступить по примеру тому, как и пред покойного генерал-майора и кавалера фон Траубенберга, то есть с образами, безоружно, и просить ево пощады». Зная, что их предложение не встретит единодушного одобрения на Кругу, поверенные внесли еще такую рекомендацию: «А чтоб Войско тому повиновалось, для того б всех обязать подписками» [148]. Особенно рьяно отстаивал необходимость встретить Фреймана почтительно протопоп яицкой соборной церкви Д. Федоров.

Предательское предложение поверенных было, однако, отвергнуто большинством участников Круга. Казаки справедливо заметили, что «такой великий корпус не для добра идет» на Яик. Другие же склонны были думать, что корпус послан «от губернатора, а государыня того не ведает». Капитан С. Маврин также сообщает, что, когда прошла молва, что идет на Яик генерал Фрейман с войском и пришел будто он уже к реке Ембулатовке (правый приток Яика, «расстоянием от Яицкого городка верст в шестьдесят»), казаки заключили: «Фрейман недаром идет на Яик, да еще и с войском, а, конечно… предать мщению оружия». Казаки опять предлагали выступить против корпуса Фреймана и разгромить его, не допустив на Яик, а затем идти далее, «а по пути возмутить помещичьих людей на побег и принимать их в свое Войско» [149]. Намерение казаков поднять на восстание крепостное крестьянство центра страны было подтверждено впоследствии и генералом Фрейманом. «Нравами ж оные яицкие казаки, – докладывал он Екатерине II, – упрямы, горды, зверски злобственны, как и сие намерение их доказывает, что по разбитии меня хотели идти чрез Волгу в Россию» [150]. «Непослушное» казачество, таким образом, связывало возможность победы восстания с освобождением крестьянства от помещичьего ига. Кроме того, казаки считали необходимым вовлечь в восстание и народы окраин [151].

Круг не мог придти к определенному решению. На второй день, 28 мая, они созвали его вновь. На этот раз, однако, на Кругу присутствовало главным образом среднее казачество, тесно привязанное к своему хозяйству. Круг принял компромиссное решение: встретить корпус Фреймана у пограничного Рубежного форпоста, не допустить его на Яик, но далее, в центр страны, не продвигаться. Для предводительства походом против Фреймана Круг избрал наказным полковником сотника И. Пономарева (Самодурова), а походными атаманами – поверенного В. Трифонова (Прозор) и казака И. Ульянова, одного из самых энергичных предводителей «непослушного» казачества. Терентий Сенгилевцев и остальные поверенные были оставлены «главными начальниками» в Яицком городке для организации защиты его и снабжения Войска.

В тот же день наказной полковник И. Пономарев и походный атаман И. Ульянов выступили в поход против Фреймана с конным отрядом в 300-400 человек (среди этих казаков находился и будущий соратник Е. Пугачева И. Чика-Зарубин). Всем остальным казакам было объявлено: «Извольте, атаманы-молодцы, в поход идти и оставить в городе только с каждого десятка по два человека». С Нижних форпостов в городок созвали 500 конных казаков. Затем стали приводить все пушки «к произведению в действо» и распределили их по сотням, с тем чтобы каждый сотник «врученную ему пушку знал». Казаков тоже обязали проверить ружья и «привести в цель».

30 мая это «основное» войско, предводителем которого был назначен В. Трифонов, выступило из Яицкого городка. Оно насчитывало около двух тысяч человек [152] вместе с «послушными», которые были зачислены в него насильственно «для увеличения оного числа». Вооружение казаков оставляло желать много лучшего: далеко не у всех имелись ружья и даже сайдаки. Пушек, к тому же старых образцов, собрали всего 10-12, пороха – около 10-15 пудов, и казаки с основанием «жалели о пушечном порохе, коего у них очень мало». В Яицком городке под начальством Сенгилевцева осталась домоседная команда из 200 человек, «коим по жребию досталось остаться».

Когда передовой отряд казаков под предводительством атаманов Пономарева и Ульянова прибыл к Иртеку, стало известно, что корпус Фреймана движется в сопровождении многочисленного обоза, который охраняет его фланги. Ввиду этого атаманы решили устроить корпусу засаду в Иртецких Россошах – узком ущелье между возвышенностями правого берега Яика. Однако 29 мая несколько «послушных» казаков – владельцев окрестных хуторов – перебежали к Фрейману и известили его о том, что «бунтовщики… намерены сделать нападение в таких местах, где не более как в одну и две телеги можно идти».

В распоряжении Фреймана в это время находилось 2 519 драгун и егерей, 1 112 конных оренбургских казаков и ставропольских калмыков, около 20 орудий, рогатки, а также вагенбург [153] и т.д. Хотя корпус по своей численности значительно превышал силы казаков, Фрейман тем не менее не решался принять бой. Чтобы не разъединять свои войска, он остановился и стал поджидать следовавшие за ним подкрепления. «Получил я рапорт, – писал он, – что следуемая рота в числе тысячи пятьсот регулярного войска прибыла в Оренбург и маршировать имеет за мною вслед. Я по сей причине… того ж числа, поделав мосты и перешед реку, установился в крепком месте». 31 мая упомянутая рота присоединилась к корпусу.

Предательство «послушных» сыграло немалую роль в развитии последующих событий. Атаманы Пономарев и Ульянов, убедившись, что теперь стоять в засаде бесполезно, отступили к Ембулатовке. 1 июня к ним подошло главное войско повстанцев под начальством Трифонова.

В казацком войске из-за преступных действий «послушных» и их тайных приверженцев, которые по мере приближения царских войск становились все смелее, не было единства. Еще в пути 31 мая В. Трифонов созвал Круг, который принял решение о возвращении всех пушек, следовавших за войском, в Яицкий городок, поскольку необходимость в них якобы отпала. Узнав об этом более чем странном решении, войсковая канцелярия отправила к атаманам казака Тушкина с приказом немедленно принять пушки. Ордер канцелярии гласил: «Повелевается Вам… артиллерию для удобнейшего и безопаснейшего случая непременно в команду свою взять и содержать… к прикрытом месте секретным образом… о чем вам ведать и учинить непременное исполнение» [154].

«Послушные» между тем настойчиво подговаривали казаков не слушаться своих атаманов и не вступать в бой с царским корпусом. Атаманы оказывались вынужденными строго наказывать подобных «агитаторов». Казака Гульчихина, например, призывавшего других «против… Фреймана оруженно не поступать», атаман Ульянов «бил плетьми и привязывал к колесу», а другого, Жигалина, «из палатки выгнал». Под влиянием агитации «послушных» многие казаки скрылись или вообще не явились в войско. Атаманы Ульянов и Пономарев в своем рапорте от 2 июня просили войсковую канцелярию всех казаков, которые в свои сотни не явились, выслать, а также «сотника ж Ивана Акутина, Василия Журавлева с сыном выслать, а если станут отпираться, то их, взяв в войсковую канцелярию, наказать плетьми и отрешить от команды, но немедленно выслать» в войско. Наконец, нередкими были случаи бегства «послушных» или перехода их на сторону Фреймана. Чтобы предупредить последнее, атаманы снарядили специальные команды для розыска и ареста по хуторам скрывающихся [155].

Не бездействовали и сидевшие в тюрьме в Яицком городке старшина М. Бородин и его коллеги. Они нашли способ тайно отправить к Рейнсдорпу казака Ружейникова с подробными сведениями о численности повстанческого казацкого войска, состоянии его вооружения, о противоречиях среди казаков и о намерении их двинуться после сражения с карателями в центральные области страны [156].

Прежде чем вступить в бой с Фрейманом, предводители повстанческого войска решили потребовать от него добровольно уйти со своим корпусом с Яика. 1 июня они отправили к генералу для переговоров сотника А. Перфильева в сопровождении двух казаков. Перфильев (впоследствии один из предводителей Крестьянской войны 1773-1775 гг.) заявил, что казаки «в великом сумнении о марширующих с реченным генерал-майором командах и артиллерии», затем он осведомился, «для чего и по какому указу они идут к их Яицкому городку», и настаивал, «чтоб оные команды возвращены были назад» [157]. Одновременно Перфильев дал понять, что, хотя выступившее в поход казацкое войско насчитывает всего «примерно до трех тысяч человек, которые… имеют при себе ружья, копья, стрелы и сабли», в Яицком городке «для защищения оного» в случае нападения еще «довольно осталось казаков».

Наконец, Перфильев требовал выдачи одиннадцати перебежчиков – братьев Тамбовцевых и других, Фрейман же со своей стороны – 34 старшин и казаков, «зачинщиков бунта» и «нарушителей покоя», и немедленного возвращения войска в Яицкий городок. На это Перфильев и его товарищи ответили: «Мы на речке Ембулатовке все помрем, а в городок, не пустим!» [158].

На рассвете 3 июня Фрейман неожиданно двинул свой корпус на казаков. «3-го числа, в день Св. Троицы, – докладывал он, – пошел я с войском в должной мне путь и находился на левой моей стороне текущей Яика реки». По утверждениям очевидцев наступление Фреймана застигло казаков врасплох, так как он со своей «командою на рассвете приступил к ним и напал на них в такое время, что они еще не приготовлены были к отпору». Войско Фреймана двигалось правильными колоннами, охраняемое с флангов рядами «боевых возов» и батареями.

Повстанческое войско расположилось на возвышенностях, на правом берегу Яика, ибо, как пояснял Фрейман, местность эта «содержит в себе весьма частые горы, а от оных гор во всю правую сторону чистая степь, следственно, мне оной миновать было неможно». Однако удобный момент для нападения на врага, когда тот еще двигался через ущелье, был упущен казаками; Фрейман получил возможность выйти в степь и развернуть свои силы в боевой порядок. Хотя Фрейман и двигался на виду у казаков, однако, как замечал он, «от гор в такой дистанции, чтоб артиллерия [повстанцев] мне безвредна была». Фрейман не допускал и мысли, что казаки отважатся его теперь атаковать. «Следственно, – писал он самоуверенно, – дорого бы стоило мятежникам ворваться во фронт».

Но генерал явно ошибался. Не успел корпус приблизиться к лощине (где Фрейман предполагал перегруппировать свои части для наступления), как казаки атаковали его левый фланг, в то же время они зажгли сухую степную траву и под прикрытием дыма начали окружать корпус. Атака казаков была стремительной. «После первых выстрелов, – читаем в реляции Фреймана о бое, – подавали они чрезвычайным криком к атаке сигнал и, подвезя к лощине пушки, стреляли весьма поспешно, но как дым наводить им мешал, то ядра их все через летали». Ядра, кстати сказать, перелетали через головы солдат также из-за преднамеренных действий некоторых «послушных» пушкарей. Так, яицкий казак Голованов впоследствии показал, что он повстанцами «был насилно… с пушкою взят и из оной во время сражения палбу хотя и производил, но не так, как надлежит, в цель, а стрелял так, чтоб ядро брало поверх всей регулярной команды».

Фрейман в свою очередь открыл по повстанцам ураганный пушечный огонь, солдаты его тем временем «скашивали» лопатами траву и приостановили степной пожар. Тогда повстанцы решили объединенными силами ударить по правому флангу карателей, прижать их к реке: они, поясняет Фрейман, «намерились в одно место соединиться и ударить по команде, для чего и все их значки (знамена) против правого фланга собрались». Предупредив атаку, Фрейман бросил против повстанцев все свои легкие части и после жаркой схватки оттеснил их. Но достигнуть этого, как признавался он сам, удалось лишь благодаря численному превосходству: «Приказал я всем своим легким войскам под предводительством офицеров их [казаков], атаковать, и как в сем месте их число менее моих было, то и удалось сих сбить» [159].

Потерпев неудачу, повстанцы несколько отступили и заняли по обеим сторонам дороги так называемую Продолговатую гору, через которую неминуемо должен был пройти корпус. Когда Фрейман подошел к горе, бой снова возобновился и продолжался до наступления ночи. Повстанцы атаковали оренбургских казаков, которые составляли авангард войск Фреймана, и те обратились в бегство, укрывшись за вагенбургом. Тогда повстанцы, перестраиваясь на ходу, повели наступление попеременно сначала на левый, потом на правый фланг неприятеля, но через некоторое время вынуждены были отступить и занять позиции на правом берегу Ембулатовки.

Уже в первый день сражения сказалось явное преимущество Фреймана и в артиллерии, которая причиняла повстанцам серьезный урон. Тем не менее повстанцы не падали духом и первый день сражения расценивали в целом как успешное отражение врага. В Яицкий городок вместе с захваченными в плен офицерами и солдатами была отправлена победная реляция за подписью атаманов Трифонова и Ульянова. «Вчерашнего числа… на восходе солнца, – резюмировали они события дня, – получено нами известие, яко генерал Фрейман с войском приблизился к р. Ямбулатовке, почему… с командою и выступили за оную речку для встречи, а потому, как в верстах трех или четырех поверстались, стала быть переговорка, через что мы как прежде письменно, так при том и словесно, требовали… чтоб он назад воротился, но генерал Фрейман, не принимая ничего в резон, с самого завтрака и зачал по нас из пушек стрелять». Далее сообщалось о том, что «такое страшное во весь тот день с обоих сторон сражение и из пушек стреляние даже до захождения солнца происходило», но неприятельский корпус до следующего рубежа – реки Ембулатовки – допущен не был; сообщалось, что раненых было двое, Фрейман же потерял человек до 30 убитыми и 8 пленных, не считая раненых. Реляция заканчивалась просьбой, дабы священники в городке «все сии дни помолебствовали, что[б] Господь нам помог одолеть противника нашего, о чем войсковой канцелярии за известие сие рапортуем» [160].

Как только гонцы прискакали в городок, тотчас «ударили в набат, по которому как старые и малые, так и женщины собрались в Круг и, услыша от них столь приятные вести, послали в свое войско с поздравлением нарочных, приговоря к тому, что[б]… всех переколоть, а генерала привесть в город». После этого служили молебен и ходили с образами по всем часовням, «женщины ж… искали по домам послушной стороны мущин и били их» [161].

На рассвете 4 июня бой у Ембулатовки возобновился. Фрейман, которому теперь предстояло переправиться на правый берег ее, решил ввести в заблуждение повстанцев, «сделав вид перехода через реку» всеми своими силами, хотя, добавляет он, в действительности об этом «и помыслить было не можно по причине частых гор по той стороне реки». Предводители казаков не сумели разгадать маневр Фреймана и все свои усилия направили к тому, чтобы не допустить его к реке.

Воспользовавшись этой ошибкой, Фрейман занял справа высоту, господствовавшую над окрестностями, расположил на ней часть своей артиллерии, а подножие укрепил рогатками. «На правой моей стороне, – докладывал он в Петербург, – занять я велел четыремстам мушкетерам с четырью пушками лежащую в полуверсте гору и укрепил оную рогатками». Под прикрытием этой горы Фрейман развернул широким фронтом свои части, оградив их одновременно рогатками от атак повстанческой конницы. Обстреливая на ходу повстанцев из всех пушек, он стал поспешно продвигаться к Ембулатовке и вскоре занял позиции у реки. «Тогда приказал я, – пишет он, – везти пушки людям и, построя фронт, нести рогатки перед собою… и в таком положении начал я на них пушечного стрелбою наступать, а как место их было ниже, то и артилерию свою, видя без защиты, свезли… а я вблизи реки остановил свою линию в лощине». Лишенные поддержки артиллерии и оттесненные силами Фреймана к реке, казаки оставили небольшой заслон и начали переправляться по мостам. Поскольку на левом берегу Ембулатовки осталась небольшая часть казаков, Фрейман решил занять на левом фланге новую высоту для своих батарей. Он стянул сюда основную часть войск и после короткой схватки овладел наконец высотой. Своей артиллерией, стоявшей на левом берегу реки, казаки пытались помешать этому, но безуспешно, несмотря на то что «с их стороны стрельбы было весьма много». Занятие высоты и расположение на ней основной части артиллерии дали Фрейману важные преимущества, облегчив ему концентрацию частей у левого фланга. «Под защитою сей батареи, – докладывал он, – прошла вся команда», в том числе и «бывшая на правом фланге батарея… и все нерегулярные», которые, «оставя фальшивую атаку, присоединились тут же». Корпусу оставалось занять еще последние две возвышенности в полуверсте от левого фланга, которые преграждали ему путь к реке.

Эту операцию Фрейман стремился выполнить с предельной быстротой. Но казаки на сей раз разгадали намерение генерала – их конница стремительно бросилась на врага, а пехота и артиллерия, поддерживая конницу, обстреливали неприятельский фронт с правого берега. Но вскоре казачья конница, которая уже вся почти успела переправиться через реку, оказалась перед угрозой быть отрезанной от основных сил и поэтому вынуждена была отступить. Кавалерия Фреймана начала преследовать ее, но, лишившись поддержки своей артиллерии и опасаясь окружения, повернула назад.

В полдень повстанцы предприняли еще одну попытку выбить врага с занятых им позиций. В помощь коннице на левый берег Ембулатовки стала переправляться пехота. Артиллерия, установленная казаками на самом берегу, пыталась поддержать своих, но безуспешно: их пушки не были приспособлены к стрельбе навесным огнем. Неудача этой атаки окончательно определила исход сражения.

Потерпев поражение от превосходящих сил врага, казаки стали отступать к Яицкому городку. Стычки с карателями продолжались, правда, и после этого, но казаки стремились лишь прикрыть свой обоз и артиллерию, уже отправленные на Яик. Но и Фрейман не смог продолжать преследование повстанцев, так как «возы», пушки и другое вооружение, поврежденное во время боя, требовали ремонта, а мосты, разрушенные казаками при отступлении, следовало навести заново. Только утром 5 июня Фрейману удалось переправиться через реку. По опустошенной казаками степи корпус возобновил свой поход к Яицкому городку.

После прибытия повстанческого войска в Яицкий городок там был спешно созван Круг. На нем решили покинуть город, сжечь его и переселиться в Золотую Мечеть (местность у русско-персидской границы). Нелегко было казакам бросить свои родные, насиженные места. И все же постановление Круга стало выполняться без замедления. У моста через Чаган скоро скопилось около 30 тыс. человек, до 10 тыс. подвод, не считая скота, лошадей и т.д. Через Чаган для «дальнейшей обороны» казаки перевезли лучшие пушки, порох и до 800 ядер, не считая картечи.

Воспользовавшись суматохой в городке, несколько человек «послушных» при содействии перебежчиков-«непослушных» освободили из тюрьмы Бородина и остальных старшин и вместе с ними ускакали в неприятельский лагерь [162].

В ночь на 6 июня корпус Фреймана подошел к Яицкому городку и остановился в трех верстах от него. В это время основная часть казаков уже успела переправиться на противоположный берег Чагана. В городке осталось еще около 300 повозок, которым предстояло переправиться утром следующего дня. Тогда же повстанцы намеревались сжечь за собой мост через реку и тем самым затруднить врагу преследование, для чего они выделили специальную команду. Но Фрейман, узнав об их намерениях через «послушных», решил воспрепятствовать их действиям. По его приказу команда из 500 мушкетеров с шестью пушками и частью конницы под покровом темноты, «шед скрытыми местами», подошла к мосту, сняла часовых и овладела им.

Казаки и их семьи в это время стояли на правом берегу Чагана, недалеко от моста. Фрейман отправил к ним «послушных» сотников Витошнова и Журавлева с «объявлением», что, если тотчас же не станут возвращаться в город, будут расстреляны. Вместе с тем казакам было передано, «чтоб не опасались ничего», ибо «их вину Бог и Государыня прощает» и что, следовательно, «им наказание… чинено не будет». Многие казаки поверили обещаниям генерала и, несмотря на уговоры своих товарищей, стали возвращаться в городок. Затем мало-помалу вернулись и остальные, за исключением очень немногих, которые, как увидим, предпочли продолжать борьбу.

С занятием 6 июня Яицкого городка корпусом правительственных войск восстание на Яике, которое началось 13 января 1772 г. и продолжалось почти пять месяцев, было в основном подавлено. В ходе восстания «непослушное» яицкое казачество понесло значительные утраты: в одном Яицком городке, по подсчетам Фреймана, осталось «дворов… 128 пустых после убитых и не явившихся».

Сравнительно быстрое поражение восстания 1772 г. на Яике было обусловлено прежде всего его узкими, локальными и сословными рамками, глубокими социальными противоречиями в среде казачества. Основной силой восстания, по единогласному заключению современников, была наиболее бедная часть «непослушного» яицкого казачества. В своем рапорте Екатерине II капитан С. Дурново, например, без всяких колебаний заметил, что инициаторами восстания и наиболее активными участниками его были казаки, «не имеющие у себя ни порядочных домов, ни промыслов» [163], другими словами, беднота.

Однако руководство восстанием с самого начала захватили умеренные элементы – представители зажиточных и отчасти средних слоев казачества. Участвуя в движении, они ограничивались требованием восстановления правительством попранных прав казачества, т.е. чисто сословными интересами. Руководители восстания готовы были идти на компромисс со старшиной и «послушными», стремясь тем самым сгладить противоречия между разными социальными группами казачества. Сословная ограниченность, свойственная им, неминуемо толкала их на соглашение с царским правительством, на измену интересам основной массы населения края.

Характерной в этом отношении фигурой является наказной полковник И. Пономарев (Самодуров). Последний принадлежал к богатому казачеству. За участие в поимке беглых раскольников в 60-х годах он был возведен в есаулы, а затем в полковники. Однако за выступление в поддержку «непослушных» во время конфликта между Логиновым и Бородиным он был разжалован в рядовые и «сечен дважды или трижды плетьми». Потом решено было его вместе с сыном «определить казаками в Сакмарский городок, так как бы вместо ссылки». Но в Сакмару уехал только отец, сын же «по снисхождению старшин жил на Яике», ибо, пояснял он, «мы тамо имели свой дом и хутора». И. Пономарев, который после этого «из Сакмары часто приезжал на Яик», вернулся сюда незадолго до восстания. Во время боя с Траубенбергом он «пристал к непослушной стороне» и после победы восставших «назначен от них был полковником». Очутившись у руководства восстанием, И. Пономарев старался ограничить его местными рамками, достигнуть соглашения с властями. Показательно в этом отношении следующее: отправленный 28 мая на разведку против Фреймана, он с очевидной целью донес в городок, что Фрейман якобы «форпостным казакам никакого вреда не чинил». Близко к И. Пономареву стоял поверенный В. Трифонов. Известно, что по его инициативе 4 мая 1772 г. поверенные решили послать новую депутацию ко двору к графу Воронцову и Орлову с письмом, в котором они от имени Войска просили этих вельмож «отеческую милость показать… о Войске Яицком заступить» перед императрицей.

В депутацию, состоявшую из шести человек, должны были входить В. Трифонов (глава ее), известный нам соглашатель Фомичкин и четверо других; но наступление Фреймана помешало осуществлению их плана. Став предводителем повстанческого войска во время похода против корпуса Фреймана, Трифонов в самый ответственный момент, накануне сражения, вынес предательское по существу решение о возвращении артиллерии в Яицкий городок. Из-за беспечности и попустительства поверенных соглашательские элементы заняли видные посты в повстанческом войске. С. Фомичкин, например, стал атаманом Нижних форпостов.

Пользуясь «послаблением» со стороны руководителей восстания, «послушные» сеяли смуту в Войске. Чтобы подорвать восстание изнутри, «послушные» готовили и акты прямой диверсии. Весной 1772 г. староста Андрей Лабзенев сообщил войсковой канцелярии, что по полученным сведениям «к летнему времени у них [у послушных], худое намерение: воздумали, которые есть пушки на форпостах, то их собрать в одно место, чтоб не мог нихто знать». «Непослушные» казаки не раз предупреждали поверенных о необходимости усилить бдительность к врагам, очистить Войско от колеблющихся, заботиться о его вооружении и т.д. Тот же А. Лабзенев, например обращаясь к поверенным В. Трифонову и его товарищам, писал: «Прошу, батюшки, вам великую иметь опасность, а всякому сотнику свою перебирать сотню прикажите, и в сем просим подтвердить предосторожность, а как у казаков, так и у малолетних было б руже все исправно» [164].

Но все эти предостережения оказались тщетными. Поверенные не заботились о том, чтобы укрепить ряды повстанческого войска. Достаточно сказать, что перед приходом Фреймана из Яицкого городка, спасаясь от преследований, ушло более 2 тыс. работных людей, которые трудились в хозяйствах богатых казаков. Этих работников, а также тех, которые жили по форпостам и хуторам, можно было зачислить в повстанческое войско. Но поверенные, сообразуясь с экономическими интересами богачей, которым было невыгодно терять дешевую рабочую силу, не сделали этого и тем самым ослабили силы восставших. Поверенные не только не очистили ряды восставших от соглашательских элементов, но, наоборот, в самый ответственный момент, перед походом против Фреймана, зачислили в повстанческое войско всех «послушных». Это привело к тому, что уже в первый день сражения, по словам очевидца капитана Маврина, из повстанческого войска «многие разбежались».

Наконец, слабость восстания, его быстрое поражение были предопределены оборонительной тактикой руководителей. Наиболее решительные, радикально настроенные элементы из среды трудового казачества, представителем которого в войсковой канцелярии был поверенный Яков Неулыбин, настаивали на расширении восстания, на отправке повстанческого войска с Яика в центральные области России. Действительно, создавшаяся обстановка: война с Турцией, которая продолжалась уже четвертый год, усилившееся антифеодальное движение народных масс – восстания в Дубовке и Царицыне, волнения на Дону, Тереке, Запорожье, недовольство в Оренбургском казачьем Войске – все благоприятствовало осуществлению этих замыслов. Однако поверенные не предприняли решительно никаких мер в этом направлении. В результате восстание на Яике до самого конца осталось изолированным от общего антифеодального движения в стране, сохранило свой ограниченный, локальный характер.

И все же восстание 1772 г. на Яике имело большое значение. Оно было первым, еще небывалым по своим масштабам со времени восстания под предводительством К. Булавина (1707-1708 гг.) массовым вооруженным выступлением трудового казачества против усилившегося феодально-крепостнического гнета. Восстание 1772 г. до корней обнажило всю глубину противоречий в среде казачества, обнаружило слабые стороны в тактике руководителей «непослушных». Насильственное подавление восстания отнюдь не ликвидировало причин, породивших его, и не разрядило напряженной обстановки на юго-востоке страны. Наоборот, оно подготовило почву для грандиозной схватки народных масс с силами феодально-крепостнической реакции.



Где куст лежит –
Там шихан стоит;
Где кровь лилась –
Там вязель сплелась;
Где слеза пала –
Там озеро стало!
(Яицкая казачья песня XVIII в.)


ЗАКАТ НАД ЯИКОМ


Тяжелые дни наступили для казаков после вступления в городок карательного корпуса генерала Фреймана и подавления восстания. Яицкий городок был объявлен на осадном положении. Никто не имел права отлучаться из него без разрешения. Корпус генерала расположился лагерем у самого городка, «подле залива Яика реки, в удобном месте». На обширной площади Фрейман «установил» седьмую полевую команду и оренбургских казаков. Часть солдат с двумя пушками была размещена в центре городка, вблизи комендантской канцелярии и тюрьмы. На городском валу поставили артиллерийскую батарею с таким расчетом, чтобы она в случае необходимости могла держать под обстрелом весь городок или, как цинично выражался Фрейман, «что[б] весь городовой вал до самой реки Чагана ядрами очищать способно было». Кроме того, по городку постоянно патрулировали конные разъезды солдат и «послушных» казаков, которые «денно и ночно» наблюдали за тем, «чтоб скопов быть не могло», и, если собирался хоть «маленький круг», солдаты его немедленно разгоняли.

В соответствии с указами царицы от 28 мая и 4 июня 1772 г. казачий Круг был «временно» упразднен. Вместо войсковой избы, или канцелярии, была учреждена «Управляющая Войском Яицким комендантская канцелярия» во главе с комендантом армейским подполковником И. Симановым. К последнему в качестве полицмейстера (должность эта впервые вводилась на Яике) был определен брат убитого казаками во время восстания войскового Атамана старшина И. Тамбовцев, а затем М. Бородин. В помощь комендантской канцелярии для поддержания «спокойствия» на Яике была организована пятисотенная команда, состоявшая главным образом из «послушных». В городке стала заседать новая следственная комиссия, на сей раз во главе с полковником Нероновым. Она немедленно приступила к розыску участников восстания и арестам.

Пользуясь покровительством царского войска, на Яик начали возвращаться бежавшие во время восстания старшины и казаки «послушной стороны». Они жестоко мстили «непослушным», требовали возмещения убытков, понесенных будто во время восстания, возврата своих крепостных и дворовых людей, освобожденных повстанцами. «Послушные» оказывали всяческое содействие Фрейману и Симанову, разыскивали скрывающихся «непослушных» и т.д. 30 июня илецкий атаман Портнов доложил о поимке казаками-хуторянами нескольких человек беглых и об отправке их к губернатору Рейнсдорпу, а 12 июля М. Бородин задержал шесть человек на Верхних форпостах. Усиленному преследованию подвергались не только участники восстания, но и всякий пришлый люд, проживавший в пределах войсковой территории нелегально. Теперь беглые крепостные не могли уже надеяться найти пристанище на Яике.

Царские власти не скупились на награды тем старшинам и казакам, которые содействовали им. Так, в своем рапорте от 12 июля 1772 г. Рейнсдорпу Фрейман рекомендовал в сотники есаула Варочкина «по доброму его состоянию», а главное, за то, что он выдал в числе других наказного полковника И. Пономарева. Другие «послушные» сами напоминали о себе. 16 июля 1772 г. сотник Старицын подал комендантской канцелярии рапорт, в котором требовал выплатить ему деньги за поимику бывшего войскового поверенного Сенгилевцева. Старшинский сын Витошнов тогда же ходатайствовал о награждении его за службу чином «старшинского звания». Какого именно рода была эта «служба», легко догадаться. Власти поддерживали казаков старшинской стороны и экономически. Как доносил Фрейман губернатору, к рыболовству им были допущены только «послушные» [165]. Тем самым, разумеется, «непослушные» лишились главного и почти единственного источника пропитания.

Несмотря, однако, на все принятые меры, генерал Фрейман не мог считать положение на Яике спокойным. Дело в том, что еще на Кругу за Чаганом, наспех собранном 5 июня, около трех- или четырехсот казаков во главе с атаманами И. Ульяновым, И. Кирпичниковым и В. Трифоновым решили продолжать борьбу – следовать к Волге, а оттуда в центральные районы, к Москве. С этим намерением они ускакали в степь и скрылись от преследования. По пути И. Ульянов и его товарищи отправили в Яицкий городок двух человек подговаривать и других казаков присоединиться к ним. Однако уже 8 июня эти посланцы были задержаны и приведены к Фрейману. На допросе они заявили, что предводитель их, И. Ульянов, «пробраться намерение имеет к Волге, а оттоль, минуя Черкасское (Черкасск – главный город донских казаков – И.Р.), в Кубань, к живущим тамо беглым с Дону казакам, называемым некрасовцами» [166].

Фрейман понял, каковы должны быть истинные намерения скрывшихся казаков, и немедленно снарядил к Волге команду из 900 солдат и «послушных» казаков. Чтобы повстанцы Ульянова не получили известия об отправлении за ними команды из городка, Фрейман приказал «расставить скрытно караулы, чтоб как из города, так и во оной едущих приводить». Когда через несколько дней, 12 июня, Фрейману стало известно, что атаман И. Ульянов намеревается переправиться через Волгу у села Малыковки, он немедленно сообщил об этом астраханскому губернатору Бекетову, и тот выслал на поимку конный отряд в 800 человек во главе с полковником Савельевым.

Не удивительно, что в результате всех этих мер атаману И. Ульянову не удалось перейти Волгу, близ самой реки были задержаны также атаманы И. Кирпичников и В. Трифонов. На допросе 2 июля 1772 г. И. Кирпичников показал, что в числе 300 человек пробивался к реке Иргизу (притоку Волги), где, однако, был схвачен с Трифоновым и другими 20 казаками, остальные же скрылись. Задержанный вместе с ним сотник П. Краденов добавил, что когда, следуя по тракту к Волге, «до реки Комелику дошли, то усмотрели мы высланную вслед нас команду» и, поняв, что «от оной на Волгу идти не можем, в ночное время разбежались на малые партии, где уже на Иргизе я с сотником Кирпишниковым были переловлены, а протчие, куда от нас отъехали, не знаю» [167].

9 июля генерал Фрейман с чувством нескрываемого облегчения докладывал правительству «о поимке, – как он выражался, – бежавших на Волгу яицких главных возмутителей, Кирпишникова и других». На самом деле арестовать ему удалось далеко не всех казаков, ушедших к Волге. Многие спаслись от преследования и, как вскоре стало известно, скрывались в степи у Сакмарской дороги и «тамо по неимению у себя провианта отбирают его у проезжих из Самары и других мест купцов». Но обнаруживать их конным разъездам Фреймана удавалось далеко не всегда из-за сопротивления казаков, насильно мобилизованных в розыскные команды. Даже по официальному реестру от конца 1772 г., из общего числа 1774 «непослушных» казаков – участников восстания «в укрывательстве» все еще числилось 53 человека [168].

В последних числах июня к Яицкому городку неожиданно прибыло многотысячное войско казахов. Фрейман, который знал подробности о сношениях «непослушных» с казахами во время восстания, расценил это не иначе как попытку последних оказать помощь повстанцам. Он потребовал от казахов немедленно покинуть Яик, угрожая, что в противном случае («как они свое нахальство против воли хана и султанов предприняли») он прикажет их «силою выгонять». Казахи, однако, недвусмысленно ответили, что у самих у них «ружья, стрелы и копии есть». Дело, правда, до вооруженного столкновения не дошло. Увидев, что восстание на Яике подавлено, казахи вскоре откочевали. Неспокойно было и в Гурьеве-городке. 3 июля комендант Симанов рапортовал, что казацкий гарнизон пришлось заменить армейским, так как среди гурьевских казаков было раскрыто, как он выражался, «злодейское умышление». Ввиду всего этого Фрейман просил оренбургского губернатора срочно выслать ему еще в помощь конных драгун [169].

В довершение ко всему в июле же на Яике стала распространяться молва о восстании в Царицыне в защиту «Петра III» (Ф. Богомолова). Одни уверяли, будто он «был пойман и запытан», иные – что «он ушел из-под караула» и «вместо него замучили другого». Некоторые называли его самозванцем, иные, наоборот, утверждали, что он «вподлинку государь Петр Федорович». Слухи эти передавались из уст в уста и возбуждали казаков. Еще в год смерти Петра III на Яике предпринимались попытки выдвижения «своего» самозванного царя. Одна из таких попыток связана с именем известного нам казака И. Ульянова, который был одним из наиболее решительных представителей «непослушных» и перед походом против Фреймана избирался ими наказным атаманом. По рассказам казаков, около 1762 г. (когда на Яике происходили волнения среди «непослушных») был некто «называющийся купцом на Яике и в бытность свою [там] побратался» с Ульяновым, дав ему золотой крест, и что еще тогда слух пронесся, якобы с Ульяновым побратался государь [170]. Сам И. Ульянов был вскоре после этого арестован и сослан в Гурьев. Тем не менее слух о том, что Петр III жив и скрывается именно у яицких казаков, распространился в 1763 г. уже по всей Оренбургской губернии. Известно, что в деревне Чесноковке, под Уфой, местный священник даже служил молебен за «чудное спасение» царя Петра III от смерти.

Теперь эти слухи вновь ожили, распространились по краю, дошли и до Оренбурга. Узнал о них, без сомнения, и генерал Фрейман, и это побудило его поторопиться с «чисткой» рядов яицкого казачества посредством их переписи и проверки казачьих прав. Старшины также спешили провести эту долгожданную операцию и уже к 1 июля представили переписные списки. Но Фрейман, рассмотрев списки, объявил их негодными, ибо нашел, что в них «утаено в чаянии том, что проверки не будет», 387 казаков и, что всего хуже, «о работниках их и совсем умолчено». Генерал приказал возобновить перепись, причем на этот раз даже «всех малолетков, от десяти лет и свыше, освидетельствовать и леты писать». Казаки, превосходно понимавшие истинные цели переписи, отправили депутацию к генералу с просьбой отменить ее, но, разумеется, безуспешно. Для усиления надзора над казаками была учреждена помимо существовавших должностей сотников и десятников новая – пятидесятников. Последние освобождались от общевойскового «тягла», что, естественно, увеличивало долю повинностей, приходившихся на рядового казака. Это вызвало недовольство даже среди части «послушных». Во время присяги на верность престолу «послушный» десятник Дехтерев отказался присягать под тем предлогом, что пятидесятники не должны жить «на легкой земле», а нести повинности наряду с казаками. За это Дехтерев был наказан плетьми и переведен в рядовые.

Оренбургский губернатор фон Рейнсдорп тем временем, опасаясь напряженного положения в своей губернии и считая, что яицкие казаки уже приведены более или менее в «спокойное состояние», 2 августа приказал генералу Фрейману вернуться с Яика в Рассыпную крепость. К принятию столь поспешного решения Рейнсдорпа побудило, возможно, также то, что среди солдат Фреймана, наскоро отправленных в поход еще весной в одних камзолах и без епанчей, начались повальные болезни. В распоряжении коменданта Симанова в Яицком городке Фрейман оставил часть своего корпуса под начальством полковника барона Карла фон Билова.

Перед отъездом из городка Фрейман составил два документа. Первый из них – проект о коренной реорганизации Яицкого казачьего Войска, об укреплении власти старшин, о введении форменных мундиров голубого цвета и т.д. Второй документ представлял собой подробную инструкцию для коменданта Яицкого городка подполковника Симанова. Основное внимание в инструкции Фрейман уделил вопросу вербовки среди казаков тайных агентов, которые могли бы своевременно информировать комендантскую канцелярию о важнейших событиях в Войске. «За нужное почитаю, – писал он, – о происходящем между здешним народом к разведыванию и сведению своему иметь при себе тайно, выбрав добронравных и верного состояния из здешних людей несколько человек». При вербовке этих осведомителей следовало всячески наблюдать, «чтоб один у другого о порученном не знал», а явки «назначить им разные дни и часы… чтоб приходили по рознице, дабы тем можно было видеть справедливость их… донесений». Далее генерал рекомендовал Симанову стараться укреплять связи с «духовными пастырями» казаков и «временем, призвав священников, изъяснить им… коль нужное их до своих прихожан иметь взорливое око ко отвращению алого права». Инструкция предусматривала и другие меры, как-то: запрещение собраний казаков, арест при малейшем подозрении, допросы «с пристрастием» и т.д. В заключение он выражал надежду, что полковник Симанов сумеет удержать яицких казаков «в пристойном к себе подобострастии» и уже, конечно, никогда не допустит повторения нового восстания на Яике [171]. В особой записке, отправленной фон Рейнсдорпу, Фрейман предлагал разрушить в Яицком городке несколько кварталов казачьих домов, находившихся вблизи комендантской канцелярии. После этого он покинул Яик и вернулся в Рассыпную крепость.

Такова в общих чертах была обстановка на Яике в момент прибытия сюда Емельяна Ивановича Пугачева, беглого донского казака, скрывавшегося под видом вернувшегося из-за границы раскольника. Пугачев, которому исполнилось 30 лет, был уроженцем донской Зимовейской станицы – родины Степана Разина, известного вождя Крестьянской войны 1668-1671 гг. Рано потеряв отца, Пугачев стал вести свое небольшое хозяйство. Но едва ему исполнилось 17 лет, как он был взят на казачью службу и послан на фронт. Пугачев участвовал сначала в русско-прусской, затем в русско-турецкой войне. Воспитанный в свободолюбивых традициях вольного донского казачества, он ненавидел крепостничество, войну, которая велась в интересах помещиков и самодержавия. Русско-турецкая война, продолжавшаяся уже третий год, увеличивала общее недовольство в стране, а также в армии, где участились случаи неповиновения командирам, дезертирства. Сам Пугачев, отправленный в 1771 г. по болезни с фронта домой, на Дон, решил больше в армию не возвращаться. В конце 1771 г. он тайно бежал с Дона на Терек. Тут он записался в «бесписьменновидные», или «беспашпортные», терские казаки. В терской Дубовской станице, в которой поселился Пугачев, отбывала службу команда яицких казаков. От них Пугачев узнал о событиях на Яике и, вероятно, о восстании 13 января 1772 г. [172].

Е. Пугачев решил организовать выступление на самом Тереке, прежде всего среди бесписьменновидных, надеясь поднять затем на борьбу также донцов. В конце января 1772 г. бесписьменновидные казаки нескольких терских станиц, собравшись «самовольно» на Круг, избрали Е. Пугачева своим войсковым Атаманом. Снабженный соответствующим удостоверением, Пугачев отправился якобы в Петербург ходатайствовать за казаков в Военной коллегии. На самом же деле он направился на Дон, где волнения среди казаков принимали все более угрожающие размеры. Но по пути, в Моздоке, 9 февраля 1772 г. Пугачев был арестован. При обыске у него нашли «заручную» бесписьменновидных о том, что они избрали его своим Атаманом, а главное, поддельную свинцовую печать Донского казачьего Войска. Из Моздока как важного государственного преступника Пугачева тотчас отправили в Кизляр, где его содержали в тюрьме «на стуле с цепью и замком». Несмотря на это, в ночь на 13 февраля, подговорив караульного солдата, он бежал на Дон, оттуда на Украину (Правобережную), которая находилась тогда под властью Польши. Уходя на Правобережье, Пугачев рассчитывал воспользоваться царским указом, объявлявшим волю всем раскольникам, возвращающимся из-за границы в Россию. Действительно, уже в начале августа 1772 г. Пугачев явился на пограничный Добрянский форпост и как раскольник взял «вольный» паспорт на право поселения на Иргизе.

Но за время его отсутствия обстановка на Яике резко изменилась: восстание яицких казаков потерпело поражение. Было ясно, что поднять их теперь на новое выступление будет весьма нелегко. Поэтому Пугачев решил под видом богатого «заграничного купца» подговорить их бежать «всем Войском» на Кубань, к некрасовцам. Бегство на Кубань между тем являлось, вероятно, лишь предлогом. На самом деле Пугачев задумал повести яицких казаков на Дон, поднять на борьбу донцов, волжских казаков, крестьян, население окраин, с ними выступить к Москве и, свергнув существующую власть, утвердить «волю» по всему государству. Все это представлялось Пугачеву сравнительно легко осуществимым, с одной стороны, из-за резкого роста недовольства народных масс правительством и крепостниками, с другой – ввиду того, что значительная часть правительственных войск находилась на фронте.

Приехав вечером 22 ноября 1772 г. в Яицкий городок с крестьянином Мечетной слободы С. Филипповым, Е. Пугачев остановился у его знакомого – казака «непослушной стороны» Д. Пьянова. Последний был участником восстания 1772 г., ездил с атаманом И. Ульяновым и повстанцами к Волге с намерением «идти к Москве», потом долгое время скрывался от преследования на Узенях, вблизи Яика, и наконец отважился явиться домой, но жил тут тайно. Е. Пугачев быстро познакомился с Пьяновым, выдавая себя за заграничного купца Емельяна Иванова. Внимательно выслушав предложение «купца» о побеге всех «непослушных» на Кубань, к некрасовцам, Д. Пьянов отнесся к этому скептически. В самом деле, легко ли было бежать с семьями с Яика в такую даль в то время, как у многих казаков не было даже лошадей. «Вот, господин купец, – ответил Пугачеву Пьянов, – ну как казаки та согласятца, да с чем же им бежать, вить мы все люди бедные?». Тем не менее, хотя он и не одобрил этого плана, обещал «купцу» передать его предложение «старикам».

На следующий день Пьянов отправился к «старикам», но застал в городке лишь троих – Коновалова, Антипова и Черепова. Все они принадлежали к умеренной, колеблющейся части «непослушного» казачества, которая даже теперь продолжала еще надеяться на возможность компромисса с самодержавием и ожидала возвращения своих посланцев из Петербурга. Не удивительно, что В. Коновалов и его товарищи весьма сдержанно отнеслись к сообщению Пьянова. Они по существу отклонили предложение «купца», ссылаясь на то, что «у нас есть много бедных людей, так подняться нечем», и предложили повременить до «Рождества Христова», когда казаки соберутся на багренье. Выслушав неутешительный ответ «стариков», «купец» стал уверять Пьянова, что бедным казакам беспокоиться, мол, не следует: он может помочь им деньгами. «Лишь бы только согласились, – сказал Пугачев, – а то я тебе сказывал, што денег есть много, я-де могу дать каждому по двенадцать рублей». Пьянов тогда заговорил о царицынском Петре III, и Пугачев «признался» – «Я-де вить не купец, а государь Петр Федорович, я та-де был и в Царицыне, та Бог меня и добрыя люди сохранили, а вместо меня засекли караульного солдата, а и в Питере сохранил меня один афицер» [173] и т.д.

Так решил Пугачев принять на себя и продолжать роль Ф. Богомолова – Петра III, с именем которого народные массы связывали свои надежды на волю. Вместо побега «всем Войском» на Кубань был найден иной и более удачный выход – поднять новое восстание на Яике, на этот раз под знаменем «народного» царя.

Но оставаться в городке до багренья, а затем, возможно, и до весенней плавни, так как оба эти рыболовства составляли главный источник существования казаков, было опасно. Поэтому решили, что Пугачев поедет обратно на Иргиз и вернется на Яик уже весной 1773 г., к тому времени, когда казаки управятся и с багреньем и с весенней плавней. 29 ноября Пугачев распростился с Д. Пьяновым, обещав, что «приедет весною». Однако несколько дней спустя по пути на Иргиз в селе Малыковке Е. Пугачев был арестован по доносу С. Филиппова, которому он еще до приезда в Яицкий городок имел неосторожность признаться, что намерен подговорить казаков к побегу на Кубань. Однако Пугачев воздержался сообщить Филишюву о принятии им имени Петра III, поэтому и власти в Малыковке, разумеется, ничего об этом не узнали. Они отправили Пугачева под конвоем в Симбирск, а оттуда в Казань.

В Яицком городке между тем после отъезда Пугачева стали бродить настойчивые слухи о каком-то «заграничном купце», который жил в доме у Пьянова и подговаривал казаков бежать к некрасовцам, на Кубань – за границу, в Турцию. Весть обо всем этом дошла вскоре и до коменданта Яицкого городка подполковника Симанова. Последний тотчас послал к Пьянову за Пугачевым, но его уже не застал. После ареста Пугачева малыковские власти на основе донесения того же С. Филиппова потребовали туда и Д. Пьянова, однако он успел скрыться. Его жена не смогла ничего сообщить Симанову, кроме того, что у них в доме действительно жил с неделю какой-то «заграничный человек», приехавший для покупки рыбы и продажи хлеба.

После бегства Д. Пьянова по Яику стали все настойчивее распространяться слухи, что купец, живший несколько дней у Пьянова, назвался царем Петром III. Так, казак Д. Караваев рассказал: к концу 1772 г. «был и такой слух между всего Войска, что у казака Пьянова был какой-то великой человек, а иные говорили, что и государь».

«Непослушные» казаки, что особенно примечательно, по-разному отнеслись к этому известию. «Старики», или умеренные, колеблющиеся, руководители «непослушных», и слышать не хотели о «царе», тем более, разумеется, о его признании. Это ведь означало бы окончательно порвать с правительством, поднять новое, еще более мощное восстание против него, причем на сей раз уже в союзе с крестьянством страны, для которого собственно и было важно имя Петра III. Но «старики» все еще питали тайную надежду на возможность соглашения с правительством, на то, что последнее, не желая еще более обострять отношения с казаками, восстановит их сословные привилегии.

Совсем иначе отнеслись к известию о пребывании «Петра III» на Яике решительные, радикально настроенные «непослушные» казаки во главе с Иваном Зарубиным-Чикой (впредь мы их условно назовем «молодыми»), Зарубин, которому исполнилось 36 лет, был племянником известного нам атамана И. Ульянова, участником восстания 1772 г. и сражения повстанцев с карательным корпусом генерала Фреймана на Ембулатовке. После поражения восстания Зарубин спрятал знамя, под которым сражались повстанцы, надеясь, как он сам говорил впоследствии, что еще «изгодится». 7 июня, т.е. на второй день после занятия Фрейманом Яицкого городка, И. Зарубин был арестован по доносу «послушного» казака за то, что во время похода повстанцев против корпуса Фреймана к Ембулатовке «от мятежников для присмотру следующего… войска [Фреймана] посылан был». Спустя 3 недели его выпустили из тюрьмы «на поруки». В городке, однако, где у него была семья – жена, дети, родители, он не остался, а уехал тайно на Узени (расположенное в 200-300 верстах к западу от Яицкого городка заболоченное и лесистое место). Там Зарубин и скрывался вместе со своим двоюродным братом казаком Ильей Ульяновым, сыном атамана И. Ульянова, а также другими «непослушными» – участниками недавнего восстания. Через Т. Мясникова и других казаков, живших на «легальном» положении, И. Зарубин получал сведения о положении на Яике. Таким образом он узнал о появлении «царя» в Яицком городке.

И. Зарубин и его единомышленники решили воспользоваться слухами о «царе» для подготовки к весне следующего года нового восстания. Впоследствии сам И. Зарубин так рассказал об этом: «Мы же-де, казаки войсковой стороны, все уже о том думали и дожидались весны; где ни сойдемся, говорили войсковые все: «Вот будет государь!». И как придет, готовились ево принять». Беглый солдат И.В. Мамаев, уроженец Москвы, скрывавшийся в это время в Яицком городке и работавший тут в «прянишном заводе» Ф. Павлова, также показал, что Е. Пугачева действительно «непослушные» казаки «ожидали и весьма радовались… что он к ним с Казани возвратится», и собирались «советовать, как производить свои умыслы, чтоб ево, Пугачева, открыть императором Петром Третьим». Конечно, слова И. Зарубина и М. Мамаева о том, что «непослушные» ставили в определенную связь начало нового восстания с возвращением именно Е. Пугачева из Казани, не следует понимать буквально. Один из первых советских историков, М. Покровский, нам кажется, в целом справедливо полагал, что если бы даже Пугачев никогда больше не возвращался на Яик, то яицкие казаки, несомненно, нашли бы себе другого «Петра III» [174].

Тут, однако, может возникнуть вопрос: почему «молодые» откладывали все же выступление до весны? Только потому ли, что тогда обещал вернуться «царь»? Очевидно, нет. Главным, почти единственным источником существования яицких казаков было рыболовство – зимнее багренье и весенняя плавня. Во время восстания 1772 г. многие казаки были лишены возможности заниматься рыболовством, совершенно обнищали, и теперь нельзя было рассчитывать поднять их снова, до тех пор пока они не обеспечат более или менее свои голодающие семьи. Были и другие причины, не благоприятствовавшие организации нового восстания в том же году. Среди части «непослушных» под впечатлением недавнего поражения царили неуверенность и даже растерянность. Известное сдерживающее влияние на казаков оказывали и меры предосторожности, принятые самодержавием на Яике.

Действительно, после отъезда генерала Фреймана вместо одного командира в Яицком городке их стало целых три: начальник оставшихся на Яике частей корпуса полковник Билов, комендант подполковник Симанов и старшина Бородин. Каждый из них старался подчеркнуть свое служебное рвение перед правительством и придумывал все новые меры против «непослушных». 21 августа 1772 г. Билов, ссылаясь на имеющие место в Яицком городке «большею частью в ночное время непорядки», ввел в городок седьмую полевую роту и помимо того «особые разъезды и патрули» по ночам. Но поскольку «оными всего усмотреть и всех непорядков предотвратить не можно», Билов в целях «пресечения озорничества» просил санкцию Рейндорпа на ввод в городок и всех остальных воинских команд, стоявших лагерем вблизи устья Чагана. Не дожидаясь ответа, Билов расквартировал солдат по домам казаков с таким расчетом, чтобы «у мятежников не менее двух человек в каждом доме постояльцев быть могло» (старшины и «послушные» казаки, разумеется, были освобождены от постоя). От такого «повсеместного за собою присмотра» «непослушным» казакам не останется никакой более возможности «к покушению на вредные предприятия», – писал он. Рейнсдорп одобрил все мероприятия Билова и рекомендовал держать солдат в постоянной боевой готовности, назначить им места для явки по тревоге, стеречь артиллерию и порох и т.д.

Энергичные меры против «непослушных» принимал со своей стороны и комендант Симанов. Батальон, находившийся в его распоряжении и состоявший из 804 человек, был разделен на пять рот, каждая во главе с капитаном. Симанов учредил также новый штат Яицкому казачьему Войску. Оно было поделено на 10 полков по 533 человека в каждом. Денежное жалованье было установлено в год: полковнику – 50 руб., есаулу – 24, писарю – 12, сотнику – 10, хорунжему – 7, уряднику – 4, рядовому казаку – 3 руб., а всего на полк – 1 756 руб. Должности полковника, хорунжего, урядников и рядовых казаков устанавливались новым штатом на Яике впервые.

От Симанова и Билова не отставали в своем усердии и яицкие старшины. В июле 1773 г. Бородин обратился от их имени к Рейнсдорпу с просьбой ходатайствовать перед правительством о восстановлении права посылки в столицу станиц, на сей раз из одних «послушных» казаков, которые «в бывшем здесь преступлении ни малейшего участия не имели и которых число более пятисот человек одних действительно служащих», подчеркивая, что тем самым «послушная сторона» будет «ободрена» и признательна правительству.

Несмотря на все эти меры властей против «непослушных», часть их продолжала и теперь надеяться, что правительство «смилуется» и «простит» их за восстание 1772 г. Однако очень скоро от подобных иллюзий не осталось и следа. Весной 1773 г. Оренбургская правительственная комиссия закончила следствие над участниками «бунта» и вынесла редкий по своей жестокости приговор. Все повстанческие поверенные и атаманы – 11 человек – были присуждены к смертной казни через четвертование, атаман И. Ульянов, сотники и некоторые казаки – Илья Ульянов, И. Овчинников, П. Погадаев, всего 40 человек, – к повешению, трое – к отсечению головы, 13, в том числе М. Кожевников, – к наказанию «нещадно плетьми» и ссылке в полки Второй армии.

Помимо того предусматривалось: «Детей же их мятежнических… от пятнадцати лет и свыше, триста шестнадцать человек, в рассуждении отцов их учиненного злодейства… годных написать в полки в солдаты, а негодных в страх другим наказать от пятнадцати лет и свыше плетьми», чтобы «впредь и от них, яко произошедших от роду злодейственного состояния, такового ж поползновения и расширения к злу последовать не могло» [175].

Оренбургскому губернатору фон Рейнсдорпу этот приговор показался не совсем удачным, так как, по его словам, он не отвечал двум главным принципам, которыми следует руководствоваться в подобных случаях: «с одной стороны – строгости, с другой – высочайшаго милосердия». Ввиду этого Рейнсдорп вместе с приговором комиссии отправил правительству на утверждение и свой личный проект, который предусматривал: 1) руководителей повстанцев – 26 человек – «четвертовать и головы их для страху воткнуть на колу, а других шестерых повесить»; 2) «из протчих к смертной же казни осужденных пятнадцати человек по одному из десяти с жребия также повесить», а «других всех, бив кнутом и вырезав ноздри, сослать» в ссылку в Сибирь, на Нерчинские заводы в работу навечно; 3) «из тех, кои находятся в побеге и пойманы будут, годных в службу, наказав шпицрутеном, определить в заграничную армию, а негодных, бив кнутом, сослать в сылку»; 4) наложить денежный штраф на всех казаков войсковой стороны; 5) за счет казаков же соорудить монумент на том месте, где были убиты во время восстания 1772 г. генерал Траубенберг и офицеры, «в память сего несчастного произшествия» [176].

Правительство рассмотрело оба проекта приговора и, хотя сочувственно отнеслось к ним, сочло, что принять их в таком виде означало бы придать делу слишком широкую огласку. Оно нашло более уместным дать «лишнее доказательство» хорошо, впрочем, известного «милосердия» императрицы и несколько «смягчить» приговор. Утвержденный Екатериной II указ Военной коллегии гласил: 1) приговоренных к смертной казни «первых и главнейших зачинщиков» – шестнадцать человек, «наказав кнутом, вырвав ноздри и поставя знаки, сослать в Сибирь на Нерчинские заводы в работу вечную»; 2) из прочих же приговоренных к смертной казни всего тридцать восемь человек, наказав кнутом, без знаков и вырезания ноздрей сослать с женами и с малолетными детьми в разные места на поселение; 3) признавшихся (шесть человек), наказав плетьми, послать «для омытия пролитой ими крови» на фронт; 4) остальных 25 человек, наказав плетьми, распределить – молодых в разные армейские полки, а престарелых сослать в Симбирский гарнизон.

Вместе с тем указ объявлял прощение казакам М. Шигаеву, М. Кожевникову, Я. Ходину, Я. Кочемасову, П. Анисимову и С. Фомичихину, которые во время восстания защитили офицеров и старшин от «мести» повстанцев и уговаривали последних прекратить борьбу, «видно раскаясь от того злодейского предприятия». Наконец, указ провозглашал «прощение» всех остальных «непослушных» казаков – 2 461 человека, которые участвовали в восстании «от сущего невежества и по незнанию истинного своего благоденствия», но повелевал вторично привести их всех к присяге и накладывал на них огромный денежный штраф в размере 20 107 р. 70 к. [177].

Публичное исполнение конфирмации Военной коллегии состоялось 10 июля 1773 г. в Яицком городке, куда из Оренбурга привезли всех осужденных. «По сей конфирмации, – читаем в выписке из дел Оренбургской секретной комиссии (1774 г.), – многие с их мятежной стороны сотники и казаки… пересечены иные кнутом, заклеймены и вырваны ноздри и разосланы в ссылки, а иные плетьми и написаны в солдаты». Этим страшным по своей жестокости массовым наказанием самодержавие рассчитывало раз и навсегда сломить «непослушных». Но они не склонили головы. А.С. Пушкин, ссылаясь на рассказы опрошенных им в Оренбурге современников событий, сообщает любопытное в данном отношении известие: когда на главной площади Оренбурга стали выстраивать осужденных на ссылку «мятежников» для отправки их в Сибирь, они, несмотря на запрет, кричали собравшемуся на торг народу: «То ли еще будет! Так ли мы тряхнем Москвою?!» [178].

Слова казаков, как показали дальнейшие события, не остались пустой угрозой.

Комендантская канцелярия на Яике, вооруженная теперь конфирмацией Военной коллегии, деятельно занялась взиманием с «непослушных» и их семей штрафа. С размера, установленного указом, штраф был произвольно увеличен Симановым и старшинами до 36 756 руб. [179] и наложен на всех без исключения «непослушных», в том числе на тех, кто уже много лет подряд отбывал службу на Кавказе и в других местах и был непричастен к восстанию. Штраф было решено взыскивать в зависимости от имущественного состояния казака: «С полномочного (богатого – И.Р.) – 40 р., с имуща – 20 р. 15 к., с недостаточного – 6 р.». На самом же деле, как замечает П. Рычков в своей «Летописи», поскольку «взыскание положено было по сущему пристрастию старшин и комендантской канцелярии», то вышло совсем наоборот: «С бедных, кто платить был не в состоянии, взыскивали по 40 и по 50 руб., а с богатых по 5 и по 10 руб.». Прежде всего были выручены деньги за продажу с молотка домов и другого имущества «наказанных за преступление и кои разосланы в разные места казаков» – 676 руб. Затем принялись за других и, прибегая к разным мерам принуждения, собрали, по словам П. Рычкова, «12 000 рублей, а достальных и взять не с кого было, ибо от строгого взыскания немалое число казаков разбежалось». Из этой суммы вдове генерала фон Траубенберга было немедленно уплачено 4 386 руб. и Авдотье Тамбовцевой – 4 661 руб.

Не имея возможности или не желая уплатить штраф, многие казаки, и отнюдь не только бедные, бросали на произвол судьбы свои семьи и бежали. С этого времени бегство «непослушных» из городка усилилось. П. Потемкин, например, говорит, что в 1773 г. «осталось еще тогда из оных бунтовщиков множество не переловленных и укрывающихся в разных местах, да и из тех, кои посланы были (по конфирмации – И.Р.) в армию, некоторые бежали с дороги».

Еще за год до исполнения конфирмации, 21 июня 1772 г., крепостной княгини Голицыной Петр Щапов тайно привез в Яицкий городок письмо от находившихся в Петербурге яицких депутатов П. Герасимова и других на имя бывшего поверенного Т. Сенгилевцева. Депутаты в ярких красках описывали свое бедственное положение в столице, жаловались, что их преследуют тут как преступников, многих арестовывают, и все с ведома самой императрицы. «Человек пятеро, – писали они, – переловлены… и по приказанию были отданы князю Вяземскому», казаки присланной с Яика станицы во главе с Федором Морковцевым также «под караулом содержатца, о чем и всемилостивейшая Государыня соизволит ведать». В заключение челобитчики просили больше не посылать напрасно просителей ко двору, заботиться об их семьях, оставшихся на Яике: «Да просим вас, государи-братцы, и всех страждущих домашних наших не оставить».

Теперь, после исполнения конфирмации Военной коллегии, настроение казаков стало граничить с отчаянием и любой предлог мог быть поводом к новому восстанию. Стремясь во что бы то ни стало не допустить до этого, «старики» решили попытаться еще раз достигнуть соглашения с правительством. Для этого они договорились отправить тайно в Петербург новую депутацию. Инициатором посылки ее был казак И. Фофанов. Выбор его и других «стариков» пал на сотников А. Перфильева, И. Герасимова и на казака С. Плотникова.

А. Перфильев, как мы знаем, принадлежал к числу руководителей «непослушных». Еще в 1767 г., приехав в Петербург в качестве их депутата с жалобой на офицеров и старшин, он был арестован и отправлен на Яик для наказания на месте. Во время восстания 1772 г. был одним из предводителей его, затем назначен повстанческой войсковой канцелярией полковником на Нижней яицкой линии, а на реке Ембулатовке вел переговоры с генералом Фрейманом. После поражения восстания А. Перфильев, по его словам, «боялся за свою дерзость», скрывался сначала в своем хуторе, в Безымянном Яру, в 50 верстах от Яицкого городка, потом на хуторе своих братьев. Осенью по окончании сенокоса он в возе, накрытом сеном, «приехал… в городок и жил в своем доме в укрывательстве всю зиму», весной уехал на хутор казака И. Герасимова. В начале июля 1773 г., т.е. вскоре после исполнения конфирмации и наложения штрафа, на хутор Герасимова прискакал посланец «стариков» казак Савелий Плотников. Он рассказал Герасимову и Перфильеву о конфирмации, затем от имени «стариков» и «всего Войска» просил их съездить вместе с ним в Петербург и там подать просьбу «Ее Императорскому Величеству, дабы той наложенной выти (штрафа) с них не взыскивать, а сотников, наказанных и посланных в ссылки, возвратить по-прежнему в Войско». Перфильев и Герасимов дали свое согласие. С. Плотников тотчас вернулся в городок и привез от Войска на дорогу денег 150 руб. Затем они втроем отправились в Петербург подать очередную жалобу на свои «обиды и невозможности» самой «матери отечества».

В Петербурге им удалось разыскать старшего брата И. Герасимова, Петра, который прибыл в столицу с челобитной от Войска еще в период восстания. Петр Герасимов рассказал, что вынужден скрываться «от поисков, чинимых над ним Военной коллегией». С его участием они «сочинили для подачи Ее Императорскому Величеству челобитную», в которой описали, «что могли вымыслить к оправданию своей войсковой стороны… дабы чрез то можно было получить испрашиваемое». Затем вручили ее графу А.Г. Орлову с просьбой передать Екатерине II. Спустя три дня Орлов уведомил их, что челобитная передана, и приказал им дожидаться «резолюции». Челобитчики стали терпеливо ожидать «высочайшего повеления»…



Полтора года страдали,
Все царя себе искали,
И нашли себе царя –
Донского казака Емельяна Пугача,
Сын Ивановича!
(Яицкая казачья песня XVIII в.)


ВОЗВРАЩЕНИЕ ПУГАЧЕВА


Сентябрьское солнце клонилось к закату… Сильный ветер колыхал высокую пожелтевшую степную траву. Небольшой конный отряд – всего тринадцать человек – рысил по еле заметной тропинке. «Куда ж это мы едем?» – спросил Емельян Пугачев скакавшего рядом Ивана Зарубина. «На хутор к Толкачевым», – ответил тот, не оборачиваясь. И всадники продолжали свой путь…

Три месяца пролетели с тех пор, как Е.И. Пугачев, сбежав из казанского острога, вновь появился на Яике у Талового умета. Через знакомого казака Закладнова Пугачев известил «стариков» в Яицком городке о своем прибытии. Нельзя сказать, чтобы это их сильно обрадовало. Они еще продолжали надеяться на то, что правительство выполнит их просьбы, и нетерпеливо ожидали возвращения своих челобитчиков из Петербурга. Но с другой стороны, «старики» не считали благоразумным упустить такой случай, как появление на Яике «государя». Они решили вступить с ним в переговоры и затянуть их до того, как обстановка несколько прояснится. В случае чего, рассуждали между собой «старики», можно будет задержать «царя», воспользоваться им для оказания давления на правительство и, если оно согласится выполнить их требования, выдать самозванца… «Старики» превосходно знали, как «чувствительно» относились при петербургском дворе к появлению в народе лжегосударей.

Получилось, однако, не совсем так, как задумали «старики». «Молодые» давно ожидали возвращения Е. Пугачева и готовились к этому. Прослышав, что «государя» видели на Таловом умете в окружении «стариков» Шигаева и Короваева, они выслали туда своих представителей И. Зарубина и Т. Мясникова. «Старики» пытались скрыть «государя», но благодаря упорству Зарубина воспрепятствовать встрече не удалось.

При первом знакомстве и переговорах Пугачев дал понять, что обстановка в стране (волнения крестьян и городского люда, отправка войск на турецкий фронт, слухи о появлении Петра III) благоприятствует организации восстания, овладению древней столицей государства, ниспровержению власти. «Везде молва есть, – заявил он, – что государь Петр Третий здравствует… то я под именем ево могу взять и Москву, ибо прежде наберусь дорогою силою и людей будет у меня много, а в Москве… войска никого нет» [180]. «Молодые» убедились, что намерения «государя» (который, как говорилось в недавно опубликованных на Яике указах казанского губернатора, был не кем иным, как беглым донским казаком Емельяном Пугачевым) совпадали с их собственными. «Итак, для сих то самых причин, – рассказывал впоследствии Т. Мясников, – вздумали мы назвать сего Пугачева покойным государем Петром Федоровичем, дабы он нам восстановил все наши прежние обряды… а бояр… всех истребить, надеясь на то, что сие наше предприятие будет подкреплено и сила наша умножится от черного народа», который также весь от господ притеснен и вконец разорен [181]. Пугачев, который совсем недавно едва ускакал от погони в селе Малыковке, просил казаков помочь ему пока надежно укрыться. «Старики» ничего не ответили: они ведь не были уполномочены ни «принять» царя, ни соглашаться с планом, который он изложил. Зарубин же решительно заявил: «Я-де, батюшка, надежа-Государь, тебя сохраню. Ведь я для того сюда и приехал, чтоб за тобой следовать!». Оседлав лошадей, они втроем двинулись в путь. С притворно безразличным видом «старики» спросили у Зарубина: «Куда его (Пугачева) повезете?». А тот им ответил лукаво: «Уж у нас место ему уготовлено!». (Впоследствии Зарубин заявил, что, приняв Пугачева «на свои руки», он лишь выполнил решение своих единомышленников) [182].

С этих пор тщательно скрывали «царя» сначала на хуторе казака Кожевникова (в 40 верстах от Яицкого городка), а затем в глухой степи на Усихе. Зарубин вступил в переговоры со «стариками» из городка, чтобы те подговорили «непослушных» явиться по первому же сигналу, куда им будет указано. При этом Пугачев и Зарубин полагали, что, когда они соберут хотя бы 500 казаков и столько же киргиз-кайсаков (для этой цели они послали к ним с Усихи указ за подписью «Петра III»), сразу выступят к Яицкому городку. Однако «старики», ожидая возвращения челобитчиков из Петербурга с ответом правительства, под разными предлогами затягивали переговоры.

Между тем слухи о появлении царя и готовящемся на Усихе восстании не могли оставаться надолго тайной для коменданта Яицкого городка Симанова. 16 сентября он арестовал казака М. Кожевникова, на хуторе которого несколько дней подряд скрывался Е. Пугачев. На допросе под пыткой он показал, что «царь», как он слышал от него самого, намерен поднять сперва восстание на Яике, набрать войско, во главе его «следовать… в Русь, которая-де вся к нему пристанет», и повсеместно учредить новые власти, так как «в нынешних присмотрена им многая неправда» [183]. Симанов тотчас отправил на Усиху команду из 30 солдат и казаков под начальством сержанта Долгополова и сотника Абшарова с приказом отыскать и арестовать «царя». Глава «стариков» В. Плотников, спасаясь от преследования властей, еще накануне вынужден был бежать из городка и искать убежища на Усихе, куда он прибыл вместе с казаком И. Почиталиным. 17 сентября после полудня туда прискакал из городка «малолеток» С. Кожевников. «Надобно спасаться, – крикнул он, не слезая с лошади, – потому что из Яицкого городка есть за Вашим царским Величеством погоня!». И. Зарубин, Е. Пугачев и все остальные казаки (братья Коноваловы и Кочуровы, И. Почиталин, а также сверхкоштные – Б. Идоркин и трое его товарищей) оседлали коней и поспешно уехали в сторону Бударинского форпоста. У покинутой палатки остался один В. Плотников, у которого не было лошади (за ним должны были вскоре прислать).

На рассвете следующего дня к палатке подъехал казак Аманыч с товарищами: они были посланы несколько дней тому назад с указом «Петра Ш» к казахскому хану и теперь вернулись от него в сопровождении переводчика. Вдруг вдали показалась конная команда сержанта Долгополова. Аманыч и все бывшие с ним ускакали к Бударину. Долгополов, подъехав к Плотникову, спросил: «Куда самозванец уехал?». Тот ответил, что он «еще вчерась со всеми с ним бывшими отседова уехал на Низ», и добавил, что людей у него «человек со сто». Ответ показался Долгополову подозрительным, и он стал хлестать Плотникова плетью. Тогда Плотников сказал, что с Пугачевым не больше десяти человек. Но Долгополов, не зная уже, чему верить, воскликнул: «Нет, видно, их больше и моей силы недостаточно ударить на них!». Он отправил казака с рапортом к Симанову, а сам, простояв на Усихе еще целые сутки, захватил с собой Плотникова и возвратился в городок. Допрошенный комендантом Симановым, каким образом очутился у самозванца, Плотников, по его словам, «утаил все настоящее происходящее» и заявил, что «выехал из городу с намерением управиться по хуторам, но нечаянно наехал на стан самозванцов». Симанов, не подозревавший, что в самом Яицком городке действует группа «непослушных» во главе с Плотниковым и связана с Пугачевым, поверил этому [184].


…Было уже далеко за полночь, когда отряд во главе с Пугачевым и Зарубиным приблизился к хутору казаков Толкачевых. Они были радушно встречены хозяином, который рад был оказать им помощь. К сожалению, место было глухое, казаков на ближайших хуторах набралось всего человек с десять. Правда, еще по дороге к Толкачевым Зарубин отправил Болтая Идоркина и других трех казаков в их улусы собрать сверхкоштных в урочище Кушум (между хутором Толкачевых и Бударинским форпостом). Зарубин и Толкачев отправились сделать «повестку» казакам соседних хуторов о том, что «государь» приехал и ждет их.

На рассвете 18 сентября на «сборное место» прибыло около 40 казаков с окрестных хуторов, среди них Я. Давилин – будущий «дежурный» при Пугачеве, С. Щолоков и др. Зарубин, Пугачев и все бывшие с ним в доме Толкачева, наспех позавтракав, вышли к казакам и поздоровались с ними. Собравшиеся пристально рассматривали незнакомца… Указывая на него, они спросили Зарубина: «Зачем сзывал и что с тобою за человек не знакомой нам?». Зарубин, шагнув вперед и почтительно поклонившись Пугачеву, торжественно объявил: «Здесь нам свет открылся, то есть Государь – Третий Император Петр Федорович присутствует!»… Тогда Пугачев приказал Почиталину огласить сочиненный еще накануне указ «Петра Ш» Яицкому Войску. Казакам он ласково сказал: «Слушайте, детушки, што будет читать Почиталин!» [185].

Став посреди Круга, И. Почиталин развернул указ и начал: «Самодержавнаго амператора, нашего великаго государя Петра Федаровича всероссийскаго… Во имяном моем указе изображено Яицкому Войску: Как вы, други мои, прежным царям служили до капли своей до крови, дяды и оцы ваши, так и вы послужити за свое отечество… и ни истечет ваша слава казачья от ныне и до веку и у детей вашых. Будити мною, великим государям, жалованы: казаки и калмыки и татары… рякою [Яиком] с вершын и до усья, и землею, и травами, и денижным жалованьям, и свинцом и порахам, и хлебным правиянтам…» [186].

Казаки слушали с напряженным вниманием. Когда Почиталин кончил, Пугачев спросил: «Што, хорошо ль? И вы слышали ль?» Казаки дружно ответили: «Хорошо, и мы слышали и служить тебе готовы!». Тогда Пугачев сказал: «Ну, теперь, детушки, поезжайте по домам и разошлите от себя по форпостам и объявите, што вы давеча слышали, как читали, да и што я здесь… и… приезжайте все сюда ко мне!». С этим все разъехались. Пугачев же вместе с Зарубиным и Почиталиным принялся составлять присягу, к которой предстояло привести повстанцев.

Во второй половине дня к хутору Толкачевых собралось до ста человек конных казаков, а также работников с ближних хуторов и форпостов. Снова был собран Круг, на котором Зарубин представил «царя». Почиталин вновь огласил указ, а Пугачев обратился к собравшимся с краткой речью. Он обещал наградить казаков «всею вольностью», но подчеркнул, что это возможно осуществить лишь после овладения столицей государства и «восстановления» его на царство. Поскольку казаки были все раскольниками, не признавали господствующей церкви, Пугачев заявил, что «испытывал всякия веры, однако ж де лутче вашей, господа яицкия казаки, не нашел» и что «намерен во всем государстве оную делать». Казаки единодушно одобрили намерение Пугачева возгласами: «Рады тебе, батюшка, послужить до последней капли крови!» и «Поведите, Государь, куда Вам угодно, мы Вам поможем!». Затем все присутствующие принесли присягу на верность «государю» поднятием вверх правой руки. Казаки, не может быть сомнения, ясно видели, что перед ними не чудом «воскресший» царь, а такой же, как они, простой станичник. Это подчеркнул впоследствии участник событий П. Толкачев. «В оное время, – рассказал он, – казаки Пугачева не спрашивали, каким образом он смог от смерти избавиться» [187].

Последние приготовления к походу завершены… Светает… Каждая минута была теперь дорога. Разъезды коменданта Симанова уже рыскали по всем окрестностям.

«На кони!» – раздался зычный голос Пугачева. Казаки вскочили в седла, и отряд двинулся к ближайшему форпосту – Бударинскому. Кто-то затянул удалую яицкую песню:

Вы вставайте-ка, ребятушки,
Пробуждайтесь, добры молодцы,
Добры молодцы-горынычи!…

Повстанцы дружно подхватили знакомый напев. Над головами их развевались вынутые из таранов и прикрепленные к копьям разноцветные значки (знамена). Кто бы подумал в тот миг, что пройдет совсем немного времени и за этой горстью казаков-горынычей последует многотысячное повстанческое войско, перед которым задрожит в страхе дворянская крепостническая империя.

У Бударинского форпоста, где-то совсем близко, оглушительно ударила вестовая пушка. Яркий луч света блеснул над Яиком… Зарделась новая заря…



Примечания:

1. С 1775 г. – река Урал.

2. Тамерлан (Тимур) – среднеазиатский полководец и завоеватель, приобретший печальную известность своими грабительскими походами в конце XIV – начале XV в.

3. Центральный государственный архив древних актов СССР (далее – ЦГАДА), ф. ГА, разр. VI, д. 664, ч. 1, л. 2-3 об.; Центральный государственный военно-исторический архив СССР (далее – ЦГВИА), ф. 13, оп. 107, д. 141, св. 1, л. 326 (Из показаний яицких атаманов Ф. Рукавишникова и Ф. Михайлова).

4. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 664, св. 1, л. 2-3 об.

5. ЦГАДА, Ногайские дела, кн. 14, л. 338-340.

6. «Полное собрание русских летописей», т. 14, ч. 1 – СПб., 1910 г., стр. 61; ЦГАДА, ф. 159, д. 488, л. 1.

7. «Материалы для истории Войска Донского». Грамоты – Новочеркасск, 1864 г., стр. 3.

8. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 289; А.В. Карпов. Памятник казачьей старины – Уральск, 1909 г., стр. 15-16.

9. «Донские дела», кн. 2. «Русская историческая библиотека» – 1906 г., т. 24, стр. 754-755.

10. Г. Котошихин. О России в царствование Алексея Михайловича, изд. 4 – СПб., 1906 г., стр. 135.

11. «Донские дела», кн. 2, стр. 762.

12. «Крестьянская война под предводительством Степана Разина». Сборник документов, т. III – М., 1962 г., стр. 103-105, 107, 169-170.

13. «Булавинское восстание». (1707-1708 гг.) – М., 1935 г., стр. 457-458.

14. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 214, 233, 234, 250, 289.

15. Станицы – казачьи отряды во главе с выборным станичным атаманом, посылаемые в XVII-XVIII вв. в столицу для получения жалованья и для других войсковых нужд.

16. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 289-290.

17. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 244, 252, 254, 266-267.

18. Децимация – казнь каждого десятого человека.

19. Некрасовцы – донские казаки, которые бежали на Кубань после подавления царизмом восстания 1707-1708 гг.

20. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 2, св. 22, л. 358-359.

21. «Проект И. Неплюева о преобразовании Яицкого Войска» – «Русский архив», 1878 г., кн. 2, стр. 11 (далее – «Проект Неплюева»).

22. «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба», [т. 22]. Уральское казачье Войско. Составил А. Рябинин (далее – «Материалы для географии и статистики России»), ч. 2 – СПб., 1866 г., стр. 5-6.

23. Государственный архив Оренбургской области (далее – ГАОО), ф. 6, оп. 1, д. 1, л. 2-3.

24. См. «Материалы для географии и статистики России», ч. 2, стр. 7-10.

25. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 36; д. 34, св. 9, л. 15; ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 2, л. 51; «Материалы для географии и статистики России», ч. 2, стр. 66.

26. «Проект Неплюева», стр. 12.

27. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 232-233, 242; ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 58, л. 176.

28. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 300, 252-264.

29. «Материалы для географии и статистики России», ч. 2, стр. 74.

30. ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л, 18-19; ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 664, л. 166-166 об.

31. Сначала станиц отправляли четыре: три «легких» и одну «зимовую». С 50-х годов XVIII в. их стало всего две, но размер «жалованья», выдаваемый станице, остался прежним.

32. См. «Материалы для географии и статистики России», ч. 2, стр. 20. Согласно указу, полагалось: «атаману – 80 руб., а буде приедет войсковой, то 100 руб., при нем есаулу – 60 руб., старшине – 50 руб., рядовым 17-ти человекам каждому – по 35 руб.» (В. Витевский. Яицкое Войско до появления Пугачева. – «Русский архив», 1879, № 10, стр. 229).

33. Учуг состоял из ряда вбитых в дно реки свай, к которым со стороны течения прикреплялись громадные, плетенные из прутьев решетки-кошаки. Сваи укреплялись подпорками, а подножье всего учуга, чтобы оградить его от размывания, загружалось камнями и «китами» – рогожными кулями с щебнем. Укладка «китов» и присмотр за тем, чтобы течение не подрыло учуга, поручались заботам самых искусных «нырцов». Всего на строительстве учуга было обычно занято до 300 человек (см. //. Бородин. Уральские казаки и их рыболовство. Очерк – СПб., 1901 г., стр. 8-11).

34. «Проект Неплюева», стр. 16; П. Паллас. Путешествие по разным провинциям Российской Империи. Перевод с немецкого, Ч. 1 – СПб., 1773 г., стр. 414, 415.

35. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 425, л. 368-378.

36. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 11, св. 31, л. 346 об.

37. ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 2, л. 238-240.

38. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 289-290; д. 11, св. 31, л. 125-126.

39. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 245; ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 2, л. 240 - 241; П. Паллас. Указ соч., стр. 417.

40. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 266-267; ЦГАДА, ф.1110, оп. 1, д. 1, л. 233; ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 2, л. 174; д. 3, л. 106.

41. «Проект Неплюева», стр. 11-14.

42. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 467, ч. IV, л. 365-366; «Материалы для географии и статистики России», ч. 1 – СПб., 1866 г., стр. 65.

43. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 321, 324 об.

44. П.И. Рычков. Топография Оренбургской губернии – Оренбург, 1887 г., стр. 292.

45. Старица – древнее русло Яика.

46. П. Паллас. Указ. соч., стр. 41.

47. См. И. Георги. Описание всех обитающих в Российском государстве народов, их житейских обрядов, обыкновений одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей. Перевод с немецкого, ч. 3-4 – СПб., 1799 г., стр. 225.

48. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 524; ГАОО, ф. 3, оп. 1. д. 14, л. 128; д. 43, л. 10, 33; д. 58, л. 311, 384; «Материалы для географии и статистики России», ч. 2, стр. 79-80.

49. ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 13, л. 48; ф. 6, оп. 1, д. 1, л. 5; «Проект И. Неплюева», стр. 16-18.

50. ГАОО, ф. 6, оп. 1, д. 1а, л. 3; ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, д. 74, л. 9; ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 591.

51. ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 12, л. 20.

52. П. Паллас. Указ. соч., стр. 422-425.

53. А.И. Левшин. Историческое и статистическое обозрение уральских казаков – СПб., 1823 г., стр. 58-59.

54. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 11, св. 31, л. 125-126.

55. Багры в зависимости от глубины «ятовен» (места, в которых залегала рыба) делились на саромные (длиной от 3 до 5 саженей), яровые (7-10 саженей), коловратные (12-15 саженей). См. А.И. Левшин. Указ. соч., стр. 58.

56. Это значительная сумма, поскольку 4 руб. в то время стоило ружье.

57. В своем донесении Военной коллегии от 1769 г. старшины сообщали, что «по их обыкновениям» войсковой Атаман получает 4 ярлыка, войсковой старшина – 3, писарь – 2, протопоп – 2 и т.д. Право это передавалось по наследству «в полы» (в половинном размере) (ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 112, св. 128, л. 437).

58. П. Паллас. Указ. соч., стр. 434.

59. См. «Материалы для географии и статистики России», ч. 1, стр. 200; ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 11, св. 31, л. 127. В середине XIX в. зимний невод стоил до 1 тыс. руб. серебром.

60. П. Паллас. Указ. соч., стр. 419.

61. «Проект Неплюева», стр. 23-24 (курсив мой – И.Р.).

62. По словам Палласа, в ожидании начала рыболовств «при всех форпостах в Нижней стране Яике лежит запасная соль отчасти в ямах, а отчасти в бочках, которые покрыты рогожами и обмазаны глиною» (П. Паллас. Указ. соч., стр. 444).

63. К. Арсеньев склонен даже считать, что скотоводство, а не рыболовство занимало первенствующее место в хозяйственной жизни. «Донские и уральские казаки, – отметил он в 1818 г., – поставляют сию отрасль промышленности [скотоводство] главным предметом своих занятий» (К. Арсеньев. Начертание статистики Российского государства, ч. 1 – СПб., 1818 г., стр. 119).

64. И. Георги, Указ. соч., стр. 225; Государственная библиотека СССР имени В.И. Ленина. Рукописный отдел, ф. 222, кн. XII, л. 245; ЦГВИА, ф. 20, оп. 47, кн. 4, л. 439-440.

65. ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 19; ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 26.

66. Государственная библиотека СССР имени В.И. Ленина. Рукописный отдел, ф. 222, кн. IX, ч. 1, л. 21; «Материалы для географии и статистики России», ч. 2, стр. 25.

67. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 460, л. 39, 133; ЦГВИА, ф. 52, оп. 1/194, д. 355, л. 24.

68. См. П. Рычков. Указ. соч., стр. 299; П. Паллас. Указ. соч. стр. 420.

69. В 1721 г., например, за привезенную с Яика рыбу и икру дворцовая контора отпустила 129 руб., а в 1761 г. – 1 700 руб. (ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 410; ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 66, л. 254).

70. К. Арсеньев. Указ. соч., стр. 124.

71. ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 133, л. 26.

72. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 300 об., 302; Государственная библиотека СССР имени В.И. Ленина. Рукописный отдел, ф. 222, кн. IX, ч. 1, док. 31, л. 28.

73. ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 1, л. 111; д. 133, л. 212; д. 66, л. 118-119.

74. См. П. Паллас. Указ. соч., стр. 416; И. Георги. Указ. соч., стр. 227; ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 58, л. 464; д. 66, л. 444, 448; ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 249; д. 129, л. 287; ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 505, л. 23; д. 506, л. 231.

75. М.М. Щербатов в своем неоконченном труде «Статистика в рассуждении России» (1776 г.) утверждает, что население России составляло тогда 22 560 749 человек, из этого числа «служащих» донских казаков – 60 тыс. человек, яицких – 10 тыс., терских – 2 800 и т.д. (см. «Чтения в обществе истории и древностей российских» (далее – ЧОИДР) – 1859 г., кн. 3, отд. II, стр. 49-51).

76. См. П. Паллас. Указ. соч., стр. 617-618; «Дневные записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина по разным провинциям Российского государства, 1768 и 1769 году» – СПб., 1771 г., стр. 523; ЦГВИА, ф. 52, оп. 1/194, д. 355, л. 7-9 об.

77. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 6, св. 26, л. 451; д. 123, св. 129, л. 1-8; ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 505, л. 483-488.

78. П. Паллас. Указ. соч., стр. 413 - 414.

79. Примечательно, что даже после «отставки» старшины не превращались уже теперь в казаков; за ними закреплялось звание «бывших старшин» (ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 66, л. 245 - 254). Кроме того, они продолжали пользоваться прежними некоторыми преимуществами – дополнительными ярлыками на право участия в рыболовстве и т.д. (ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 134, св. 129).

80. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 11, св. 31, л. 125-126; ЦГАДА, ф.ГА, разр. VI, д. 665, л. 25-26.

81. Цейхгауз – военный склад и оружейная мастерская.

82. Реестр цен составлен автором на основании следующих источников: ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 13, л. 53-54; д. 14, л. 7, д. 58, л. 6-7, 464; ЦГВИА, ф., 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 247-250; д. 11, св. 31, л. 127; д. 112, св. 128, л. 416; д. 129, л. 287; ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 626-627; П. Паллас. Указ. соч., стр. 422, 438-445; И. Георги. Указ. соч., стр. 227; П. Рычков. Указ. соч., стр. 198-204; «Проект Неплюева», стр. 27.

83. ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 445-445 об., 279-279 об.; «Материалы для географии и статистики России», ч. 2, стр. 70.

84. Мы намеренно не учитываем тут продуктов рыболовства – икру, клей, жир, вязигу, которые, по словам Арсеньева, также «дают немаловажные прибытки» (см. К. Арсеньев. Указ. соч., стр. 39). Из белуги, весившей 25 пудов, добывали около 5 пудов икры, причем пуд низкосортной икры стоил на месте 1,5 руб. (см. П. Паллас. Указ. соч., стр. 438).

85. ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 1, л. 111; д. 3, л. 49; «Новый и полный географический словарь Российского государства…», ч. IV – М., 1788 г., стр. 35; ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 251; ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 617-618.

86. О таких богатых казаках И. Георги писал в 1769 г., что они живут в праздности и роскоши и жены их имеют только попечение о порядке и чистоте дома и чтоб приготовить доброе кушанье, пиво, мед и вино (И. Георги. Указ. соч., стр. 227).

87. См. А.И. Левшин. Указ. соч., стр. 67; П. Небольсин. Уральцы – СПб., 1855 г., стр. 80-81; «Материалы для географии России», ч. 1, стр. 199-201; Н. Попов. В.Н. Татищев и его время – М., 1861 г., стр. 361.

88. «Проект Неплюева», стр. 23, 30; ЦГАДА; ф. ГА, разр. VI, д. 506, л. 41; ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 58, л. 213-214.

89. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI д. 505, л. 41-41 об., 483 об.

90. ГАОО, ф. 3, оп. 1, д. 66, л. 193-194.

91. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 10, св. 30, л. 266 об.

92. Т.М. Акимова. Поволжские чумаки – Саратов, 1936 г., стр. 10-11.

93. ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 197, 461; ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 6, св. 26, л. 319, 490.

94. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 2, св. 22, л. 354-359; д. 6, св. 6, л. 220-222, 412, 533.

95. В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 3, стр. 628.

96. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 141, св. 2, л. 44.

97. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 11, св. 31, л. 346 об.; ЦГАДА, ф. ГА, разд. VI, л. 665, 22 об.

98. «Волнения на Яике перед Пугачевским бунтом» в кн.: «Памятники новой русской истории». Сборник исторических статей и материалов», т. II – СПб., 1872 г.

99. «Проект Неплюева», стр. 26; П. Паллас. Указ. соч., стр. 412; ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, д. 74, л. 9; «Материалы для истории Пугачевского бунта» в кн.: «Труды Я.К. Грота», т. IV. Из русской истории. Исследования, очерки, критические заметки и материалы (1845-1890) – СПб., 1901 г., док. 39, стр. 607.

100. Противопоставляя реакционную реформацию, или ересь, феодалов так называемой плебейской реформации в Европе, Ф. Энгельс отметил: «Совершенно иной характер носила та ересь, которая являлась прямым выражением потребностей крестьян и плебеев и почти всегда сочеталась с восстанием» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 7, стр. 362).

101. «Материалы для истории Пугачевского бунта», т. IV, док. 3, стр. 556; «Допросы Пугачеву в Отдельной секретной комиссии» – ЧОИДР, 1858 г., кн. 2, отд. II, стр. 18; М. Щербатов. Статистика в рассуждении России – ЧОИДР, 1859 г., кн. 3, стр. 57-59.

102. Серома – голытьба, бедное казачество.

103. «Волнения на Яике перед Пугачевским бунтом», стр. 292-293.

104. Содержание этого письма нам неизвестно, но оно, вероятно, не удовлетворило челобитчиков, т. к. они его не вручили Дурново.

105. «Сборник русского исторического общества» – 1874 г., т. 13,стр. 206-207.

106. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 825-825 об.

107. ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 15 об.; ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 2-4.

108. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI; д. 505, л. 27. Это тот самый И. Акутин, который несколько лет назад присвоил 8 тыс. руб., собранных казаками, а затем объявил, что истратил «оные на испрошение в пользу войскового дела».

109. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 505, л. 27-27 об.

110. Оба они, Копнев и Копеечкин, как рассказывали «непослушные» впоследствии капитану Маврину, прежде состояли в войсковой стороне, и Копнев выбран был при Чебышеве в сотники Войском, а Копеечкин по просьбе же войсковой стороны высвобожден был от солдатства, но они «после Войску изменили и прилепились для покормки к старшинам» («Волнения на Яике перед Пугачевским бунтом», док. 1, стр. 273).

111. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 505, л. 27-28.

112. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 2-3; д. 1536, л. 173,177, 279-305; «Выписка из произведенного в Оренбургской Секретной комиссии следствия» – ЧОИДР, 1859 г., кн. 3, стр. 114.

113. ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 16-16 об.; «Волнения на Яике перед Пугачевским бунтом», стр. 274.

114. «Волнения на Яике перед Пугачевским бунтом», стр. 275 - 276; ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д, 664, л. 181 об.

115. Подробности об этом мы узнаем, в частности, из позднейшей «Записки» М. Бородина. «Непослушные», уверяет он, «отправили сперва толпу своих единомышленников по Чагану, а оставшаяся большая часть… рассыпались все по разным улицам и ярам, пешия и на конях вооруженны, а Богородничную икону по Большой улице передом несли с тем, как видно, вымыслом, что для сей святой иконы по них стрелять не будут». Дурново также сообщает, будто казаки заблаговременно расставили «по огородам комницы», т.е. пикеты, «человек по пятисот», которые в случае столкновения должны были поспешить на помощь своим (ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 17; ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 505, л. 28 об.; «Волнения на Яике перед Пугачевским бунтом», стр. 276-277).

116. ЦГАДА, ф. ГА, разд. VI, д. 505, л. 28 об.; ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 2, 17; ф. 8, оп. 4/93, д. 1536, л. 13, 177-177 об.; св. 492, л. 19, л. 2-4; «Волнения на Яике перед Пугачевским бунтом», док. 1, стр. 277-278.

117. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 2-4, 6; д. 1536, л. 13-13 об.; ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 664, л. 181 об.

118. ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 543, 544, 461; ф. ГА, разр. VI, д. 505, л. 29; ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 17-18; ф. 8, оп. 4/93, св. 492, л. 2-4.

119. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 2-4.

120. ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 17.

121. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, д. 1536, л. 207 об., 202-203.

122. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 505, л. 29-29 об.

123. ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 1-3, 4-7, 17-18.

124. «Волнения на Яике перед Пугачевским бунтом», док. 1, стр. 280-281.

125. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 2-4, 361-365.

126. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 65.

127. К.В. Сивков. Самозванчество в России в последней трети XVIII в. – «Исторические записки», 1950 г., т. 31, стр. 115.

128. И.П. Козловский. Один из эпизодов революционных движений на Дону в XVIII в. (1772 г.) – «Известия Северо-Кавказского государственного университета» (Ростов-на-Дону), 1926 г., т. X,стр. 130.

129. Н. Дубровин. Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины II. 1773-1774 гг., т. 1 – СПб., 1884 г., стр. 112.

130. Там же, стр. 114.

131. «Архив Государственного совета», т. 1 – СПб., 1869 г., стр. 436.

132. «Архив Государственного совета», т. 1, стр. 432-433.

133. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 361.

134. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, д. 1536, л. 359, 361.

135. ЦГАДА, ф. ГА, ранд. VI, д. 505, л. 5, 7-7 об.

136. «Архив Государственного совета», т. 1, стр. 433, 434.

137. ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л, 25-26.

138. ЦГАДА, ф. 1110, оп. 1, д. 1, л. 5-6 об.; ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 25-26.

139. ЦГВИА, ф. ВУА, д. 143, л. 18.

140. ЦГАДА, ф. ГА, разд. VI, д. 505, л. 29 об. 30.

141. ЦГАДА, ф. 1000, оп. 1, д. 1, л. 461, 363-364, 509-510, 543-544; ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 111-116, 792.

142. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 138-138 об.; д. 1536,л. 222-222 об.; ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 5-6.

143. ЦГАДА, ф. ГА, разд. VI, д. 665, л. 6.

144. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 142-142 об.; д. 1536,л. 261 об.

145. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, д. 1536, л. 37, 57, 220-221, 657.

146. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 51, 154-155.

147. Там же, л. 5, 142-142 об.

148. ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 24, 126-127.

149. «Волнения на Яике перед Пугачевским бунтом», стр. 281; ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 126-127 об.

150. ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, д. 74, л. 9 об.

151. В своей реляции Фрейман тоже сообщал, что им найдены письма повстанцев «хану киргизскому… загадками, [шифром], писанные, о делании им против корпуса моего общаго вспоможения, как и хан в поздравительном своем листе… меня уведомлял» (ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, д. 74, л. 8).

152. В «экстракте» из дел Оренбургской следственной комиссии говорится, что против Фреймана выехало более 4 тыс. казаков (ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 491, л. 652 об.), а Фрейман уверяет даже, будто «находилось их действительно против меня по крайней мере тысяч до восьми» (ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, Д. 74, л. 9), но эти цифры, по всей вероятности, сильно преувеличены.

153. Вагенбург – подвижное полевое укрепление из повозок, рогаток и др.; часто вагенбург опоясывался земляными валами, рвами.

154. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 28-28 об.

155. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 79, 41-41 об. Перебежавший к Фрейману старшинский сын Никифор Митрясов показал: «по бытности его на своем хуторе» он узнал, что «ради поимки «согласных» послана команда в пятьдесят человек», которая «всех с хуторов и забирает» (ЦГАДА, ф. 1110, оп. 1, д. 1, л. 637).

156. ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 127.

157. Там же, л. 103-106.

158. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, д. 1536, л. 217.

159. ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, д. 74, л. 2 об.; ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, д. 1536, л. 242 об.

160. А.Б. Карпов. Памятники казачьей старины, стр. 24.

161. ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, д. 74, л. 3-3 об.

162. ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 175.

163. ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, д. 74, л. 9; ЦГВИА, ф. ВУА, Д. 143, л. 19.

164. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, св. 492, д. 19, л. 138, 95; ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, д. 74, л. 9.

165. ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 37-37 об., 405, 369, 197-198, 234, 461, 377-378.

166. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, д. 1536, л. 263, 221; ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 176.

167. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, д. 1536, л. 175, 177 об.

168. ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 322, 377-378, 570, 647; «Архив Государственного совета», т. 1, стр. 435.

169. ЦГАДА, ф. 375, оп. 1, д. 74, л. 8; ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 525, 346.

170. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 425, л. 30-31; д. 422, л. 34.

171. ЦГВИА, ф. 13, оп. 107, д. 141, св. 1, л. 382 об.- 387; св. 2, л. 78-79; ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 1, л. 308.

172. Князь М. Волконский, например, в своей «Краткой записке о Пугачеве», составленной на основе показаний самого Пугачева в 1774 г., сообщает, что последний «прежде еще побега» своего в Польшу, т.е. в начале 1772 г., «наслышался, что оне (яицкие казаки – И.Р.) бунтовали и убили генерала» (ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 512,ч. II, л. 449 об.).

173. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 512, ч. 1, л. 395-396.

174. См. М.Я. Покровский. Русская история с древнейших времен в 4-х томах, т. III – М., 1933 г., стр. 115.

175. ЦГВИА, ф. 8, оп. 4/93, д. 1536, л. 250-252, 849.

176. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 665, л. 14.

177. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 665, л. 15-16.

178. См. А.С. Пушкин. Полное собрание сочинений в шести томах, т. 6 – М., 1950 г., стр. 110-111, 663.

179. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 665, л. 47.

180. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 422, л. 33-33 об. (Из показаний И. Зарубина-Чики от сентября 1774 г.).

181. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 421, л. 2-2 об.; д. 506, л. 80 об.

182. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 506, л. 103-103 об., 121 об.

183. ЦГАДА, ф. 1100, оп. 1, д. 2, л. 38 об.

184. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 506, л. 170-171, 186 об.

185. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 506, л. 189-189 об.

186. «Пугачевщина», т. I. Из архива Пугачева (манифесты, указы и переписка) – М.-Л., 1926 г., док. 1, 25.

187. ЦГАДА, ф. ГА, разр. VI, д. 506, л. 190, 269-270.

Обсудить в форуме


Автор:  Ионас Германович Рознер
Источник:  Рознер И.Г. Яик перед бурей. (Восстание 1772 года на Яике – предвестник Крестьянской войны под руководством Е. Пугачева). – Москва: Издательство "Мысль", 1966 г.

Возврат к списку