Раскол на Яике

«...С самого 1762 г. стороны логиновской яицкие казаки начали жаловаться на различные притеснения, ими претерпеваемые от членов канцелярии, учрежденной в войске правительством ... генерал-майоры Потапов и Черепов ... принуждены были прибегнуть к силе оружия и ужасу казней. ...Наконец, в 1771 г. мятеж обнаружился во всей своей силе. ... строгие и необходимые меры восстановили наружный порядок, но спокойствие было ненадежно. «То ли еще будет! — говорили прощеные мятежники, — так ли мы тряхнем Москвою!»
А. С. Пушкин. «История Пугачевского бунта».
Анатомия конфликта, вынесшего наверх Пугачева, малопонятна без отмеченного Пушкиным «разделения ... казаков на две стороны: Атаманскую и Логиновскую, или народную», вполне актуального еще и тридцать лет спустя после того, как оно произошло.
Наступление на демократию
…В XVIII столетии «золотой век» русского казачества уже миновал. Постепенно клонились к закату времена буйной вольницы — привилегированных казачьих автономий, бывших в XVII веке своего рода «государствами в государстве». Тогда казачьи сообщества еще вольготно чувствовали себя на окраинах России, оплачивая свою «волю» кровавыми схватками с окружающими кочевыми народами, нередко действуя по их «степным» законам — стремительными конными (а потом и морскими) набегами. Казачьи сообщества заставляли считаться с собой, будучи нередко основной воинской силой на отдаленных окраинах.
Но ситуация постепенно менялась. Четыре обстоятельства способствовали этому. Во-первых, Россия медленно «переваривала» степные окраины, все дальше забираясь на них; прежняя «московская» пестрота и «лоскутность» русского общества и его государственной территории все больше уступала место «петербургской» рационалистической «регулярности». Во-вторых, казачья «вольность» нередко создавала помехи и международным отношениям империи, настолько глубоко влезшей в европейскую политическую «кухню», что каждое ее неловкое движение тут же вызывало противодействие на всех международных «фронтах», в том числе и на легко уязвимом турецком, где роль казачества была особенно заметной. В-третьих, созданная при Петре регулярная армия во многом обесценила казачество как военную силу, все больше сводя его функции к вспомогательным — войсковой разведке, воинскому дозору, конным рейдам по дезорганизации и разорению тыла противника, охране пограничных рубежей. В-четвертых, начинал сходить со сцены столетиями досаждавший России «степной фактор», породивший казачество как «адекватный симметричный ответ» ему.
Все это создавало почву для постепенной интеграции казачьих автономий. Державное вмешательство стало вполне ощутимым уже в самом начале XVIII века, когда после захвата Азова Россия все более активно стала использовать южные земли. Во время второго Азовского похода в мае 1696 года Петр и знаменитый Патрик Гордон еще видели их пустыми даже на более освоенном русскими правобережье почти на всем протяжении трехдневного плавания по Дону от Коротояка и лежащих за ним меловых пещерных монастырей (Дивногорья и «Шатрища») до первых донских казачьих станиц1. Но в 1700-е годы в связи со строительством воронежского флота эта «буферная» зона стала стремительно сокращаться, сфера хозяйственной, административной и военной активности государства вторглась в земли донских казаков. Это не могло пройти безболезненно — в результате в 1707—1708 годах вспыхнуло булавинское восстание, ставшее переломным моментом в ограничении автономии Дона. Как считал М. К. Любавский, донское казачество в итоге превратилось в служилое государственное сословие, что сопровождалось установлением верховной собственности государства на донские земли2. Былой самостоятельности Войска Донского приходил конец. Началась трансформация «вольных» казачьих войск в военизированные «служилые» ограниченные полуавтономии, обтесанные по лекалам «регулярства». Уже в первой половине XVIII века этот процесс так или иначе затронул все контингенты казачества — от донского до малороссийского, хотя и проявился везде по-разному. Правительство еще было заинтересовано в казачестве как военной силе и старалось без особой нужды не форсировать интеграцию, но все же делало серьезные шаги в этом направлении, сопровождавшиеся и внутренними изменениями в казачьей среде. Правительственная политика явно расходилась с былыми традициями «казачьего демократизма» и приводила порой к курьезным эпизодам: во время русско-турецкой войны 1735—1739 годов значительная часть «запорожского жалования» в 6150 рублей в год тайно выплачивалась войсковой верхушке, однако в мае 1739-го рядовые запорожцы, изрядно намяв бока, отняли у старшины уже поделенную ее часть (летом 1740-го фельдмаршал Миних обеспечил тайну этих раздач: на долю четырех человек из войскового руководства пришлась тогда четверть общей суммы — 1500 рублей)3.
Обустраивая «медвежий угол»
Проблемы и парадоксы интеграции «казачьих автономий» с неменьшей силой проявились и в истории яицкого казачества. Оно было одним из самых удаленных, заброшенным на азиатском рубеже и во многом предоставленным здесь самому себе, прикрывая границы России и лавируя между интересами сходившихся на «уральском» стыке Европы и Азии степных народов — казахов, башкир и калмыков. Отделенное от основной зоны русского заселения огромными «буферными» степными пространствами, оно, вероятно, нередко вело собственную политику, диктовавшуюся его интересами, — еще в 1735 году, несмотря на правительственные указы о принятии в русское подданство казахов, яицкие казаки совершили поход за Урал, разорив казахские, калмыцкие и каракалпакские кочевья и ограбив несколько караванов. Поэтому воспоминания о былых казацких вольностях изживались здесь гораздо медленнее, а само Яицкое войско вряд ли случайно столь болезненно среагировало на их ограничение, породив самую грандиозную в XVIII веке внутреннюю (и тоже преимущественно «казацкую») «пугачевскую» войну. Но уже в петровское царствование «долгие руки» Москвы дотянулись и в этот «медвежий угол». В 1720 году яицкое казачество, ведавшееся в начале царствования в Посольском и Казанском приказах, было передано под управление Военной коллегии. На Яик был послан полковник Захаров для переписи казаков и сыска беглых — реакцией на первое ограничение автономии стал серьезный конфликт с казаками. Найденные виновными «иные казнены, другие сосланы, третьи жестоко наказаны...»; как и на Дону, правительство перешло от выборов к назначению атамана (указом царя им был поставлен Григорий Меркурьев)4.
Политика «жесткой» интеграции и в Петербурге была воспринята тогда неоднозначно. Во время правительственного кризиса 1722 года она стала одним из ее орудий в руках Шафирова, который остро критиковал за «яицкую акцию» Меншикова: «...из Военной коллегии ... предложено ... послать для розыску на Яик полковника с двумя роты ... и велеть тому притом переписать казаков всех, и выслать всех пришлых с 203 года, и велеть им отвозить оных на своих подводах до Казани... И я, ведая из уст самого князя Меншикова, что та посылка чинится более для того, ...что тамо его мужиков будто с 500 человек слишком, и я, опасен, чтоб тем казаков ... не подвигнуть к возмущению, предлагал, чтоб силою того не чинить...» Но победил репрессивный курс, спаянный с личными меншиковскими интересами, и, возможно, именно успех «яицкой» операции привел к массовому сыску начала 1720-х на Дону (ибо Меншиков с самого начала замечал: «...а буде то все совершится, и то жь бы учинить с донскими казаками»5). На самом же Яике во время «розыска Захарова» было положено начало «регулярству»: определен штат войска в 3196 человек и размеры жалования ему.
Однако «захаровский розыск» и наступление на казачью автономию, очевидно, оставили свою зарубку и посеяли зерна, проросшие в середине 1730-х, когда в Яицком казачьем войске произошел внутренний раскол, имевший долговременные последствия и послуживший одной из предпосылок движения Пугачева. Он потребовал вмешательства правительственных кругов и в конечном счете вовлек в свою орбиту целый ряд «ключевых фигур» тогдашней российской истории и истории региона — кабинет-министров А. И. Остермана, А. М. Черкасского и А. П. Волынского, историка В. Н. Татищева, сменивших его на посту руководителя Оренбургской экспедиции В. А. Урусова и И. И. Неплюева... Формальной причиной конфликта стало недовольство действиями атамана Меркурьева. В 1736 году «войска Яицкого старшина Иван Логинов доносил на войскового атамана Григорья Меркурьева во удержании денежного и хлебного жалованья, також в зборах и других непорядках». Вскоре выяснилось, что дело не столько в злоупотреблениях при выдаче относительно скромного «государева» жалованья (на 3196 человек — 1598 четвертей хлеба (по полчетверти на человека, при годовой солдатской норме потребления в три); 100 ведер вина; 1500 рублей деньгами (по 47 коп. на человека, что примерно равнялось 2/3 подушного оклада с крестьян)6, сколько в более серьезных экономических мотивах.
«Мирские» сборы на войсковые нужды (и, видимо, злоупотребления при них) были куда более значительны: вовсе не бедное войско могло позволить себе неплохо оплачивать службу рядовых казаков — «посылаемым в партии и отъезжим в степь караульным ... по 100; по 200; по 300; по 400 и по 500 человек дается по рублю, по 2, и по 3, и по 4 человеку», а «посылаемым в разные конвои и с отписками ... дается найму: за дальные — по 50 и по 100 р., а за ближние — по 10, по 15 и по 20 р.»7. Казацкая служба фактически отправлялась наймом: «Наряды в службу у них беспорядочные: всегда нанимают казаков договором, причем атаман и старшины нанимают для своей корысти самых бездельных захребетников, худоконных и безоружных...»8 — писал позднее Татищев. Немалые деньги, собираемые войском на казаков-«контрактников», видимо, тоже прилипали частью к старшинским рукам. При этом следствие не смогло выявить реальные размеры меркурьевских злоупотреблений — в силу особенностей «казацкого демократизма», ловко использованных старшиной, никакой документации не велось («те все росходы бывают с войскового совету и позволения по словесным приговорам, и для того щету учинить не по чему...»9).
Однако главной причиной конфликта стало покушение старшины на сами основы экономики войска. А она, как известно, строилась у яицких казаков не на хлебопашестве, а на степном скотоводстве и ловле рыбы на Яике — поэтому главным богатством были сенные покосы (на них выходили по 3000 человек — до половины войска) и особенно рыбные ловли. Все это тоже облагалось своего рода «войсковым налогом» — «...и с тех подвод (с рыбой. — Н. П.) и с кос сбиралось по 25, и по 30, и по 40 коп.» — получалось около двух тысяч рублей в год в масштабе всего войска, тоже частично оседавших в атаманских сундуках. Меркурьев и старшина фактически приватизировали наиболее «лакомые» покосы и рыбные ловли: «Повсягодно казаки, собрав по 6 и по 7 тысяч подвод, отъезжают для ловли севрюг, причем почти всякой год атаманом бывает Меркульева (так в тексте. — Н. П.) сын, и лучшие к ловле места с согласниками своими захватывает, и налавливает на себя по 30 и по 40 подвод, а казаки по 2 и по 3 подводы, и тем терпят обиду...»10.
В результате среди яицких казаков к середине 1730-х обозначилось серьезное имущественное расслоение, и потребности покровительствуемой правительством старшины разошлись с интересами основной массы войска — по казачьему «монолиту» зазмеилась глубокая трещина, предвещающая раскол. Но вовсе не случайно она появилась именно в 1736—1737 годах, когда началась активная интеграция в Россию обширного региона, частью которого были земли яицких казаков. «Долгие руки» в конце концов дотянулись до него, изменив его положение, статус и расклад сил в степи. Поворотным моментом стала Оренбургская экспедиция — геополитический проект продвижения России в глубины Азии. Летом 1735 года был основан первоначальный Оренбург (будущая Орская крепость). Одновременно вблизи яицких границ вспыхнуло грандиозное Башкирское восстание (1735—1740), многократно умножившее казацкие службы и увеличившее их опасность. Забота об Оренбурге тоже во многом легла на плечи яицких казаков, осложнились привычные и налаженные отношения с соседними степными народами, подняла голову старшина, ободренная близостью регулярных войск и влиятельных чиновников в генеральских рангах. Более того, с лета 1736-го началось строительство новых укрепленных линий с цепочкой крепостей, протянувшихся по Самаре и по Яику выше войска — тех самых крепостей, которые будут брать пугачевцы, расправляясь с отцом «капитанской дочки». На этих «живых линиях» возникал опасный «конкурент» — спешно набираемое по преимуществу из беглых крестьян будущее Оренбургское казачье войско, правительственное и «служилое», без глубоких традиций казачьей «вольности». Его численность «по бумагам» уже в июне 1737 года составила 3040 человек. По линиям должны были селиться и полурегулярные ландмилицкие полки. Былой самостоятельности яицких казаков рано или поздно должен был наступить конец.
Татищевская реформа
Именно в такой ситуации летом 1737 года принимал дела новый руководитель Оренбургской экспедиции — Василий Никитич Татищев. Как администратор, он был естественно крайне недоволен «замятней» яицких казаков; как человек, сочетающий практическую жилку с рационалистическим романтизмом своей эпохи, — искал пути выхода из конфликта. Результатом стал появившийся в конце 1737-го проект реформы Яицкого казачьего войска. Татищев предлагал: 1) бюрократизировать управление войском — выделить административную верхушку в лице атамана, двух есаулов и воинского писаря и организовать правильное ведение документации в виде шнурованных книг; 2) разделить казаков на полки (тысячи), сотни и десятки с должностями полковников, сотников и десятников; 3) ограничить роль войскового круга в принятии решений, сузить его состав и фактически заменить «казацкую демократию» старшинскими советами разного уровня (вплоть до советов десятников), «чрез что у них чины будут в большом почтении, а подлость в страхе»; 4) заменить «обычное право» в суде и управлении правильным письменным уставом («всего хуже то, что они никакого для суда закона и для правления устава не имеют, поступают по своевольству, не рассуждая, что им полезно или вредно; по обычаю, за бездельные дела казнят смертию, а важными пренебрегают»). Заканчивался проект в обычном для Татищева просветительском духе: «...атаман и старшины грамоте не умеют, законов знать не могут ... поэтому не соизволено ль будет повелеть им учредить школы с объявлением, что впредь безграмотных ни в какие достоинства не производить»11.
Проект Татищева во многом опередил свое время, впервые отчетливо сформулировав «генеральную линию» — превращение казачьих автономий в полурегулярные служилые пограничные военные формирования с бюрократизированным военным управлением под жестким правительственным контролем. Реформатор опередил свое время и в другом, предложив унифицировать структуру и принципы службы всех казачьих войск России: «собрав лучших старшин, сочинить общий устав для донских, яицких, гребенских и волжских казаков...»12.
Однако предложения Татищева реализованы не были, а раскол яицкого казачества тем временем усиливался. Одним из виновников этого был и сам Василий Никитич — он скорее склонялся к поддержке старшины, чтобы в военное время не допустить анархии в войске. Но избежать ее не удалось: раскол стал фактом — «в 738 году ... ис присланных от старшин и казаков доношеней усмотрено, что Яицкое войско, розделясь на две партии, выбирают себе атаманов необщими приговорами...». В это время относительного затишья в башкирском восстании, позволившее Татищеву наконец-то дойти до Оренбурга и оказаться почти что в землях яицких казаков, он попытался решить дело миром: «ныне призывал он бывших при нем атаманов, полковников и лучших людей обеих партий человек з 20, и прилежно у них обстоятельства того выспрашивал... и хотя ему ни на чем утвердиться не можно, однакож прилежно их увещал, чтоб всю ту злобу оставя, жили в покое, и никаких ссор вновь не чинили». Татищев фактически пришел к выводу о несерьезности причин конфликта, рекомендовав оставить атаманом Меркурьева, а до правительственного решения отстранил обоих казачьих лидеров от дел («...взяв у атамана и у Логинова, чтоб им в войсковые дела не вступать, и никаких новых беспокойств не всчинять, скаски, отпустил их на Яик»13). Кроме того, в ноябре 1738 года он арестовал в Самаре казачью станицу, направлявшуюся в столицу с жалобой на Меркурьева.
Однако Татищев явно недооценил серьезность мотивов несогласных с Меркурьевым казаков. Иван Логинов вскоре бежал с Яика, явился в Военной коллегии и подал новую челобитную от 2996 старшин и казаков, то есть от подавляющего большинства войска. Противостояние затягивалось и принимало все более упорный характер. 5 января 1740 года в Москву прибыла яицкая станица с рыбой, икрой и очередной просьбой, «чтоб Меркурьеву атаманом не быть»14. Все это снова заставило обсуждать проблему на правительственном уровне, тем более что в марте 1740-го началась последняя яркая вспышка Башкирского восстания, которую за поколение до Пугачева возглавил «башкирский самозванец» Карасакал. Он действовал в непосредственной близости от Яика, по реке Аю, и объявил себя ногайским ханом Салтан-Гиреем, за которым якобы стоит 82-тысячное войско, приведенное им с Кубани и остановившееся вблизи границ Башкирии будто бы из-за «великих снегов». В биографии Карасакала было много сходных с Пугачевым черт — скрывавшийся под этим именем башкир Мандигул скитался, уходил за рубеж, вернувшись, кормился поденной работой, и, вероятно, как и Пугачев, имел наклонность к рискованным авантюрам («у оного же вора ... нос срезан накось, правой руки мизинца и левого уха нет...»15). И, возможно, память об опыте «национального самозванчества», всколыхнувшего Башкирию, была жива в яицком казачестве и к началу 1770-х годов.
Подарок Пугачеву
А в 1740-м появление самозванца остро поставило вопрос о боеспособности Яицкого войска, а значит — о прекращении конфликта. Военная коллегия было склонялась на сторону признания стороны «логиновцев» («...к рыбной ловле посылать атаманов войсковым приговором (а не по выбору войскового атамана) погодно с переменою, и тем атаманам лучших к ловле мест не захватывать, и лишней на себя рыбы не ловить, и ближних сенокосов без войскового позволения не занимать, дабы от того казаки обиды не терпели»16), но дело дошло до кабинет-министров и вмешательства Андрея Ивановича Остермана. Кабинет-министр предлагал удалить с Яика Логинова и Меркурьева и сыграть на противоречиях в войске. Хотя он и полагал, что «...оные люди глупые и отчасти дикие и поселены на самом крае границ для удержания киргис-кайсаков и каракалпаков...», однако считал, что «...ненадобно у сих простых людей дорогу пресекать в обидах своих ЕИВ-ву бить челом, ибо от того два бесполезных несходства произойти могут: 1) что атаманы уже, не боясь никого, по своим прихотям что хотят, то и делать будут; 2) что когда уже у тех людей дорога ... бить челом отнята будет, то б оные, яко глупые люди и отчасти своевольные, ко отчаянию и х каким непотребным поступкам иногда приходить могли». А потому Остерман советовал не только разрешить рядовым казакам жаловаться на старшину, но даже использовать «казацкий демократизм» и восстановить выборность войскового атамана, но — с обязательным утверждением его кандидатуры императрицей. Хитрый Андрей Иванович призывал искать способы, «чтоб упомянутых казаков в такой порядок привесть, дабы они впредь больше в руках и больше надежны быть могли»17. Но подготовленный на основе остермановского мнения доклад Кабинета от 16 августа 1740 года не был реализован: острота проблемы уже спала, самозванец Карасакал был разгромлен, и преемник Татищева Урусов готовил массовые казни зачинщиков-башкир под Оренбургом. К тому же и сама императрица Анна Иоанновна, завязавшая «яицкий узел», уже через два месяца оказалась при смерти. Развязывать его предстояло тридцать лет спустя другой императрице — Екатерине II, когда татищевская идея «регулярства» и унификации казачьих войск обрела более реальные очертания. Конец же царствования ее «курляндской» предшественницы только «окостенил» яицкий раскол. До появления на свет Емельяна Ивановича Пугачева оставалось два года…

Примечания
1. Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. М. 1940. С. 309—311.
2. Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации. М. 1996. С. 321—324.
3. РГАДА. Ф. 177. Оп. 1. 1739 г. Д. 17. Л. 144 об. — 145; 1740 г. Д. 11. Л. 377—378.
4. Левшин А. И. Историческое и статистическое обозрение уральских казаков. СПб. 1823. С. 22.
5. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. IX. М. 1993. С. 447.
6. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1090. Л. 422.
7. Там же. Л. 429—430.
8. Соловьев С. М. История России. Кн. X. М. 1993. С. 587—588.
9. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1090. Л. 430.
10. Там же. Л. 432, 440—440 об.
11. Соловьев С. М. История России... Кн. Х. С. 587—588.
12. Там же. С. 587.
13. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1090. Л. 453 об. — 455.
14. Там же. Л. 470.
15. Материалы по истории Башкирской АССР. Ч. 1. М. 1936. С. 392—393.
16. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1090. Л. 468.
17. Там же. Л. 476 об., 478, 479 об.

Обсудить в форуме


Автор:  Николай Петрухинцев

Возврат к списку